Рудо лизнул Ивель в лицо, и она слабо улыбнулась. Я сжал её крепче, не решаясь поцеловать – пусть отойдёт сначала, а потом решит, хочет она меня видеть или нет.

Со стороны холма послышались окрики: Трегор провёл нечистецкими тропами Огарька, Нилира и даже часть войска. Я махнул им рукой: спускайтесь, мол, бояться тут нечего.

На небе так и светили оба: Золотой Отец и Серебряная Мать.

* * *

Алдаровых сыновей я нашёл мёртвыми. Они вели степняков, и нави кинулись на них первыми. Я лично закрыл им глаза – а своим воинам поручил рыть могилы. Зато командующий Раве нашёлся живым, а Ивель уговорила взять его в Горвень, безоружного, выходить и отправить потом домой, в Царство, снарядив в дорогу как славного гостя.

Пусть гибель степняцкой армии от навей удовлетворила моё злое сердце, а всё же я не мог не свершить месть Алдару – он сам ослепил Огарька, значит, я сам должен был убить его: за боль, за страх, за унижение – и мои, и моего сокола.

Ни о какой «чистой» смерти для врага я и не думал – тхена вывели ко мне бледного, измождённого, а я привязал его за ноги к двум наклонённым берёзам и велел отпустить деревья вверх.

Воробьи доносили мне чудные вести: будто Пеплица прибыла в Зольмар, столицу Царства, к царице. Я правда дважды наведывался в Коростелец, приглядеть, как там дела, но узнал, что и Мохоту Пеплица тоже подарила подвеску, и больше навещать Средимирное не решался: Мохот не слишком меня жаловал и был так суров, что мог бы истолковать мои посещения превратно.

Говорили, будто новые царские армии развернулись на половине пути и вернулись к себе, а среди других степняцких племён пошли страшные россказни о гневе Княжеств, о Мёртвом князе и его ворожее, повелительнице навей.

Нави между тем угомонились – вкусили достаточно смертей, научились слушать свою призывательницу и убрались восвояси. Надолго ли? Пока мне не хотелось об этом думать. Совладали однажды, совладаем и снова, если придётся.

На совете князей я объявил: Горвень – мой по праву, родится у меня наследник и станет княжествовать, когда войдёт в возраст. А пока же – пробуйте откусить кусок, моя женщина может вызывать мёртвых.

Церковки Милосердного остались в Княжествах, как остались и те, кто пожелал верить в новое, не отвергая, впрочем, старого. За зиму всё как-то успокоилось – то, что терзало меня и всех вокруг, само собой улеглось, прижилось и стерпелось.

И я учился терпеть самого себя. Всё чаще и дольше кожа моя делалась зелёной, всё легче я мог менять облик, а однажды меня осенило: раз могу менять себя, значит, и других смогу?.. В тот же вечер я попросил Огарька попробовать – положил ладони на его лицо, дохнул пряной зеленью, направил все мысли на него… и сделались чужие карие глаза родными, жёлтыми.