Она по-прежнему в замке, но теперь где-то на последних этажах, под самым раздвоенным, как рога, шпилем. На поломанной лестнице корпят рабочие, складывают брусок к бруску, разбирают завалы мононоке, и древесная стружка с пылью заполняет коридоры душным облаком. Поэтому Шин Такэда стоит возле открытого окна неподалёку, высунувшись до пояса наружу, и Кёко каким-то образом почти слышит, о чём он думает: «Я снова вижу только для того, чтобы видеть это?» Снаружи перекапывают его прекрасный сад, половину которого высадила Рен. Корешки торчали кверху, кустарники пообломали, деревья спилили, чтобы выкорчевать. «Улики, – поняла мгновенно Кёко, – ищут всюду, как и причастных среди казначеев и советников».

Поступь даймё больше не слабая и не шаткая, даже если вид всё ещё такой, а волосы бесцветные, забранные в тугой хвост с неаккуратно выбившимися по бокам прядями. Теперь он заплетает себя сам. Он сам же и одевается, затягивает потуже пояс кимоно, когда позади появляется словно бы ещё один Шин Такэда, только немного другой. Их отличают волосы – серые и белые – и глаза теперь, когда глаза Шина больше не сокрыты под повязкой, – тёмные, как буря, и светлые, как туман. А ещё у них разные рукава кимоно: один рукав Рео завязал в узел, болтается свободно – он пуст. Шин смотрит туда недолго, на этот рукав, поджимает губы и меняется в лице, когда Рео к нему подходит. Кёко не слышит, что они говорят друг другу – говорят ли? – но всё понимает прекрасно, когда Рео вдруг падает на колени.

Шин не успевает его поймать, но опускается рядом и держит, держит долго, крепко, под плечи и за голову, прижимая Рео к своей груди. «Мне так жаль, мне так жаль, – Кёко лишь это удаётся в свисте их дыхания разобрать, и она не уверена, кому из них двоих принадлежат эти слова. Кажется, обоим сразу, одни и те же. – Я должен был защищать вас лучше. Я должен был стараться лучше. Я должен был быть тебе хорошим братом».

В этот раз Кёко остаётся незамеченной и так же незаметно ускользает прочь – теперь в перекопанный сад. Не рабочие с лопатами, с блестящими от пота лбами, изуродовали его, но предательства и ложь. Там, на одном из уцелевших клёнов, сидит бесхвостый кот с выжженной мордой и подглядывает за всеми, но в первую очередь – за самой Кёко. Сидит, как храмовая статуэтка, в идеальной симметрии сложив перед собой все четыре лапы, моргает разноцветными глазами со змеиными зрачками и скалится. Нет, улыбается.

«Чего тебе надо?! Что ты здесь опять делаешь? А ну брысь прочь, раз ты не мононоке! Обманул меня и моего учителя!»