– Каюсь, – изрёк он, тем не менее не став упорствовать. Приподнял немного руки ладонями кверху, и Кёко заметила, что слои бинтов на его запястьях, выглядывающие из-под пурпурного кимоно, стали толще и плотнее. Раны открылись во время сражения? Из них натекла кровь, которую видела Кёко во сне? – Иногда я могу перегибать палку, но это не со зла, а от неопытности. До тебя я никогда не разделял ни с кем своих путешествий. До тебя… У меня не было никого. – И, не успела Кёко оправиться от услышанного, растереть румянец, выступивший на её щеках поверх мертвенно-бледной кожи, как Странник добавил: – Ну а ещё мне просто нравится изводить тебя. Хорошенькая ты, когда злишься. Смешная. А я редко нахожу что-либо смешным. Но с тобой… с тобой мне весело. Тебе со мной разве нет?

«Вообще-то нисколько! – хотелось развопиться на него Кёко. – Ты что, совсем дурак?! Мои нервы тебе не сямисэн, чтоб играть на них!»

Жаль, что запал Кёко уже закончился к тому моменту. Небольшим он оказался у неё, весь растаял от честности и признания Странника, как она сама под одеялом, натянув его до подбородка. Тогда Странник наклонился к ней ниже – ниже, ещё ниже, так, что бронзовая бусина его в волосах легла Кёко в ямочку под ключицей.

– Я же всё-таки лис, – ощерился он во весь свой острый рот.

Кёко так резко приподнялась на локтях, скинув шкурку обратно, что они чуть не стукнулись лбами.

– Я так и знала, что ты кицунэ!

Зубы наточенные, как наконечники стрел, больше не казались Кёко хищными, а он сам – надменным или таинственным. Несомненно, у него было много секретов под этим его узорчатым оби, внутри короба и собственной души, но теперь Кёко верила, что сможет постичь их все. Ибо Странник вдруг сложил все припарки, встал на ноги, отряхнул хакама и, подняв свой короб из угла, надел его на спину и сказал:

– Не совсем, но… близко. Хочешь узнать моё имя?

– Твоё… Что?

– Ну, такая штука, имя. Его ещё при рождении дают, как правило, мама с папой.

Он взялся за сёдзи, чтобы уйти и дать ей одеться. Кёко поняла это по тому, как прежде он кивнул на противоположный край её циновки, куда она до этого даже не смотрела. Там лежало сложенное жёлтое кимоно, родное, но какое-то уж слишком яркое, – даже желтее, чем забродившее сливовое вино, и ярче, чем июньское солнце. И хакама выстиранные, красные, а ещё какой-то новый пояс к нему в придачу, совсем не тот, что Кёко в храме оставляла, а как соединение двух её половин, оммёдо и кагура – тоже жёлтый и тоже красный, весь в косичках шёлковых нитей, на кончиках которых поблёскивают бубенцы.