Человек перед ними определённо не был пьяным, сумасшедшим или притворщиком, даже Кёко это видела. Пушистый хвост оставался невидимым, но падали, разлетались от него подушки и священные статуэтки, а ещё поднимался жуткий сквозняк. Возле постели уже стояла инари-ороси – одна из народных якухарай, «избавительница от лисов». Женщина в ажурном, тонком, с бубенцами на рукавах косоде, какие обычно носят по праздникам, и с волосами тоже неуместно распущенными, ещё и красно-коричневого цвета, как ягоды аукуба. Кёко слышала, инари-ороси специально их высветляют и красят порошком сумаха, чтобы больше на Изобильную Лисицу, покровительницу свою, походить. Лично Кёко казалось это лицемерием, сродни тому, как если бы она пурпурное кимоно надела, наточила зубы и обстригла уши, дабы те стали остроконечными.

Опасливость Кёко по отношению к инари-ороси только окрепла, когда та, не заметив её появления, вдруг улыбнулась скулящему мужчине, сделала затяжку бамбуковой кисэру, которую держала в пальцах, и выпустила дым чуть ли не в лицо ему. Затем она обернулась, и рука её с трубкой, а заодно и улыбка упали при виде Странника, показавшегося в дверях следом за Кёко. Спустя минуту он занял место инари-ороси у постели страдающего, а Кёко тем временем незаметно подвязала тасуки свои длинные рукава, продев шнур под плечами. Она теперь всегда так делала, когда поняла ещё в замке даймё, как то удобно, когда рукава не только во время готовки не мешаются, но и во время погонь или драки. А отчего-то Кёко казалось, что погоня и драка сегодня неминуемы…

– Это не мононоке, – сухо изрёк Странник очевидное.

После таких слов Кёко обычно сразу же разворачивалась, собирала вещи и готовилась уходить. Но этот раз её ноги вросли в пол. Невозможно было повернуться спиной к человеку, который так корчился и кривлялся в агонии на постели, гавкал по-псиному, клацая зубами, и по-псиному же был обречён умереть. Кёко видела отчаяние, не в нём, но в женщине, что стояла рядом. Оттого ей стало совсем тошно, когда Странник сказал:

– Я ничем не могу здесь помочь.

– Зато я могу, я! Я же говорю, что только я – единственная ваша надежда. Я лис на раз-два отваживаю, за шкирку вышвырну и эту плутовку! Только две тысячи серебряных мон мне понадобятся для того, – протянула избавительница, вклинившись между Странником и женой мастера. Голос у неё был такой елейный и притом невинный, будто она всего-то мешочек риса выпрашивала, а не целое состояние для мелкого купца. – Одна тысяча мон пойдёт в храм Изобильной Лисицы, как жертва, чтобы она благословила твоего мужа, а ещё одна на инструменты: редкий красный шафран для молитв, особое покрывало из редчайшего чёрного шёлка, которое только в Бон[74], под взорами предков, плетут…