– Да всюдова! – ответил староста и почесал морщинистый лоб, покрывшийся по́том под шляпой. Как назло, прямо такой же, как у Кёко, только из осоки. Неудивительно, что Странник так настаивал на том, чтобы она её носила. – Иной раз и в дома ломится, по крышам колотит! Просо из-за него косить совсем никак. Поджигает его то и дело, когда опускается, – нарочно небось! Хочет нашу деревню изжить, проклинает, мстит!

Странник обошёл всё поле ещё раз по кругу, пока Кёко, впервые радуясь, что она ученица, а не учитель, сидела под дубом на корточках, обсасывала соломинку и смотрела, как кумадори, кажется, уже течёт у Странника по лицу вместе с по́том. Может быть, стоило ему шляпу одолжить?

«Не, – быстро передумала Кёко, вспомнив, как он над приставшей к её гэта коровьей лепёшкой смеялся. – Обойдётся».

– Да, вы полностью правы, – вынес свой вердикт Странник ещё час спустя. Для этого он обошёл поле ещё раз, уже с коробом наперевес, и привёл их троих к кипарисовой роще со скромным, затерявшимся среди деревьев надгробием, расположенным дальше остальных на импровизированном кладбище, почти за его чертой, словно покойный любил проводить время в одиночестве и созерцать природу – и теперь и то и другое делал за него памятник. – Шар вылетает отсюда, из этой могилы. Это неупокоенный дух человека, который здесь захоронен.

– Ага-а! Я говорил же, говорил!

Староста притопнул ногой, сплюнул что-то на землю и помахал рукой деревенским, нетерпеливо выглядывающим из-за кустов. Странник их с поля ещё в самом начале спровадил, чтобы не судачили, не сплетничали и не мешали ему.

– Неупокоенный дух, а не мононоке, – повторил Странник, сложив руки на груди. – Почему вы не провели по этому человеку заупокойную службу?

– А? Что? – Староста подавился тем, что собирался снова плюнуть себе под ноги. Седые волосы лезли из-под касы ему в глаза, уже плохо видящие и постоянно щурящиеся от солнца и возраста. – Как вы узнали?

– Сначала ответьте. Содеял дурное? Преступник какой? Насильник или убийца?

– Нет, нет, что вы! Он сироткам при жизни помогал, десятерых вырастил под своей крышей, как родных. Налоги платил вовремя, в долги не влезал, даже лошадь мне однажды всего за мону одолжил… Хороший, словом, был человек!

– Тогда в чём же причина?

– Так это… он сам не захотел. – Староста протёр рукавом лицо, смахивая пот. Вопросы Странника или, возможно, его суровый взгляд из-под повязанной косынки кого угодно взмокнуть бы заставили и без летнего солнцепёка. – Он при жизни всегда говорил, что презирает всех этих каннуси, мол, только и горазды, что пожертвования тянуть для ками, которые их всё равно не слышат, и набивать себе животы. Нет бы собственными руками добро творить… Оттого он даже в храмы никогда не ходил. Вот мы с приятелями и решили его выбор уважить, закопать, помянуть, да и всё на том…