После того как надоедливые муравьи всё-таки искусали их за ночь, они решили, что с дикими лесами и деревнями на время стоит завязать, и вернулись к торговому тракту, а оттуда двинулись к плотно населённым и крупным городам. Несколько дней торговли на площадях – и Кёко накопила ещё столько же, сколько у неё уже было, и по обычаю отправила больше половины суммы домой в Камиуру.

«Всё-таки я ушла не зря. Всё-таки здесь от меня больше проку», – думала с гордостью Кёко над каждой суммой, которую заворачивала в особый бумажный свёрток, прежде чем заклеймить и отдать хикяку на одной из почтовых станций. Всё-таки со Странником её место, а не за каким-то там мужем. Тут и денег побольше, и впечатлений…

Самых ярких впечатлений у неё набралось аж два за месяц, и оба волей судьбы были связаны с лисами. Но не такими, как Странник, нет, и даже не такими, каких Кёко себе представляла… Они повстречали первую лису средь белого дня во время одного из переходов по лесу – и чуть не погибли.

То был тракт, соединяющий очередную деревню, где обычную тлю приняли за доротабо – дух заброшенных полей, – и город Сага. Кёко со Странником не собирались прямо там останавливаться – сливовые дожди ещё шли. Но именно те и застали их врасплох, размыв почву, а на дороге, по которой они решили срезать путь, как раз подвернулся заброшенный минка[73]. Соломенная крыша сгнила и прогнулась, глиняные стены развалились, но благодаря тому образовался пригодный навес. Странник и Кёко забрались под него, развели костёр, высушив собранный по дороге хворост при помощи офуда, и сели есть рисовые лепёшки.

Когда дождь поутих, почти перестал идти, Кёко решила не ждать, пока Аояги закончит собирать новый хворост (старый почти догорел), и сама отправилась наполнять тыкву-горлянку к ручью. Тот находился недалеко, Кёко даже оттуда чувствовала запах табачного дыма из трубки Странника. Вода была холодной-холодной – почему-то не прогрелась за лето. Пальцы Кёко быстро покрылись гусиной кожей.

«Опять дождь пошёл», – решила она, заметив, как по стылой глади вдруг побежали круги, большие, частые. Но на макушку ещё не капало.

Когда следом раздался плеск, Кёко наконец-то подняла взгляд.

Не считая Странника, она никогда прежде не видела лисов ни в их людском обличье, ни тем более в первородном – но всё же сразу поняла, кто перед ней. Что-то древнее, неосязаемое, родственное инстинкту выживания, подсказало ей: ногицунэ. Дикий кицунэ, питающийся плотью сородичей, впавший в неистовство и несущий сплошь разрушения. Их следы – сгустки засохшей крови, от которой ногицунэ ещё не отмылся, – Кёко и видела на серой шкуре, будто белый мех посыпали пеплом и натёрли углём у корней. Уши большие и топорщащиеся, острая, как стрела, морда, на которой видно лишь два глаза навыкате, неопределённого цвета, но с красными склерами, и ряд кривых жёлтых зубов. Больше и выше, чем мерин, но тише, чем любой другой хищник. И целых три пушистых хвоста, подняв ветер, веером раскрылись у него над головой. Их с Кёко разделяла река, за которой темнела непроходимая чаща, а по воде продолжали расходиться круги – это в неё капали пузырившиеся в пасти слюни.