– Не сходи с ума! – крикнул я ему в самое ухо. Точнее, в то место, где оно предположительно находилось под пакетом. – Эстетика эстетикой, но сейчас ты уже явно наказываешь себя за что-то. Почему ты так ненавидишь себя, своё тело?! Я бы предложил траву потрогать, но пока просто посиди подумай.
Он не ответил. Канцелярский нож я тоже забрал на случай, если Логика захочет высвободиться. Затем выпрямился и вроде как заметил за головами танцующих покрытую нитями барную стойку. Очевидно, где стойка, там и Рин. Но мне нужно было перевести дух, а то от монотонных прыжков и спёртого терпкого воздуха уже кружилась голова. Я помнил, что недалеко от стойки есть как бы небольшой альков между двумя стеллажами. Там можно отдохнуть, не боясь, что человеческое море снесёт меня обратно к входу.
То, что раньше было нишей для столика на четверых, превратилось в сумрачную пещеру из ловецких нитей. На столике, скрестив ноги по-турецки, сидела Верба. Её хаотичное одеяние было увешано побрякушками, издававшими шуршание, постукивание и перезвон при каждом движении. Она не заметила меня, потому что была погружена в творческий процесс: кругом валялись исписанные страницы блокнотов, чеки, билеты и салфетки. В Ловце покачивались огрызки карандашей, шариковые ручки с пустыми стержнями. С переплетения проводов, словно экзотический фрукт, свисал микрофон. А рядом – маленький серебряный кубок. За второе место. В чём – я не смог разобрать.
– Верба, ты не знаешь, где Рин? – спросил я. В нише было потише, чем в основном зале, поэтому не приходилось так напрягать голос.
– Этот бар для меня, в смысле для «Вербного потрясения» – только первая ступень. И трёх лет не пройдёт, как ты увидишь меня, то есть нас, на большой сцене. Услышишь мои песни по радио, – невпопад ответила она.
– Э-э… Это очень здорово, но где Рин?
– Она думает, что я цирковая обезьянка для привлечения клиентов в её бар! – со злостью заявила Верба и отшвырнула ручку.
В руках остался только исписанный календарь. Верба достала из Ловца чернильницу с какой-то красной жидкостью и продолжила писать пальцем. Я понял, что про Рин информации не добьюсь.
– А Кара? Ты не видела Кару?
– Вот с «Бессознательным» меня не сравнивай! – Верба предостерегающе потрясла чернильницей. – Они всего лишь зумеры, у которых «накипело». Их творческий путь так и закончится местечковыми тусовками. Если бы они хотели большего, то первым делом выгнали бы своего басиста-нарика, нашли нормальную барабанщицу, а не самоучку с парой лет стажа, отправили бы Серого на нормальные курсы вокала вместо попоек, где он только просирает деньги и время…
– Верба, скажи мне… – Я попытался её перебить, но она продолжила терзать лист календаря острым ногтем.
– Хотя их тексты всё равно никуда не годятся. У них нет концепции, сверхидеи, посылы банальны и избиты. Мои песни – это целый мир. Осталось просто написать
Я окончательно убедился, что Верба говорит с собой, а не со мной, и начал потихоньку уходить. Но как раз в ту минуту в её баночке закончилась красная жидкость. Она бросила чернильницу в меня, я рефлекторно поймал, но тут же отшвырнул: металлическую вонь крови ни с чем не перепутаешь.
– Чья это кровь?
– Какая разница? Иногда искусство требует жертв. – Верба вскинулась, и её амулеты издали такой звон, будто разбился небольшой сервиз.
– Например, половину твоей группы?! – разозлился я. – Вместо того чтобы тут философствовать, лучше бы помогла ребятам: Некрюку, Логике! Не видишь, тут чёрт знает что творится.
– Пока этот бар даёт мне вдохновение, я буду выжимать его до капли. Что касается остальных… Слэм оказался идиотом с замашками скинхеда, хотя барабанщик был неплохой. Некрюк – всего лишь ребёнок. Хотя и талантливый ребёнок, признаю. Логика слишком поглощен своей дисморфофобией и прочими бедами с башкой, чтобы посвятить себя искусству… Палочник, стой!
Я не собирался дальше слушать её болтовню, но оказалось, что Ловец незаметно оплёл мои ноги, поэтому попытка уйти закончилась падением. Шуршание нитей. Звон побрякушек. Верба молниеносно оказалась прямо надо мной, она будто сама стала частью Ловца.
–
Я едва успел заслонить лицо рукой. Острие ручки вонзилось мне в ладонь. Боль придала сил, и я, барахтаясь всеми конечностями, вырвался из ниши. Верба не смогла последовать за мной, слишком крепко были сплетены с Ловцом её одеяние и шелковистая копна чёрных волос. Она продолжала что-то выкрикивать про культ имени себя, размахивая ручкой. Похоже, Ловец так заморочил ей голову, посылая обрывки «той самой песни», что она и не заметила, как вместо богини музыки превратилась в его марионетку.
Думаю, бешеные глаза Вербы, окровавленная перьевая ручка и качающийся на шнурке кубок за второе место ещё не раз приснятся мне в кошмарах. Но сейчас необходимо двигаться дальше, каких бы ещё испытаний ни подкинул мне Ловец. Встав на цыпочки и глядя поверх голов, я наконец нашёл Сирин. Не помня себя, она отплясывала прямо на барной стойке.
Я направился к стойке, усердно работая локтями, но путь преградила настоящая груда человеческих тел, почти как во сне накануне. Словно бесформенное обоеполое существо ласкало само себя, постанывало и корчилось от удовольствия, дёргалось туда-сюда в ритме музыки. Я хотел было пройти мимо них, но тут заметил в самом центре исступлённого месива Радугу. Она же до сих пор при любых попытках её обнять, даже дружеских, со стороны девушек, шарахалась, как от огня. За руку не здоровалась. А тут решила пойти во все тяжкие?
Неожиданно на плечо мне упало крупное жужжащее насекомое. По крайней мере, так показалось в первую секунду. От моего содрогания оно брякнулось об пол, и, уже занеся ногу, я разглядел, что это не живое существо, а металлический предмет. Формой и размером он напоминал пулю, только имел кнопку на торце и громко вибрировал. Человеческая мешанина выпростала руку, схватила пулю и скормила её себе. Правда, не через рот. Я поёжился от испанского стыда и взглянул вверх: не упадёт ли мне на голову орудие покрупнее. Ловец щедро предоставлял презервативы, анальные пробки и эрекционные кольца, волокна его лоснились от смазки и состояли из сплетённых друг с другом стрингов, бикини и сетчатых чулок.
Стон Радуги оторвал меня от созерцания Ловца и заставил снова посмотреть вниз. Она почти скрывалась под мужским телом, слепо и жадно шарившим по ней. Большая волосатая рука тискала и тянула в разные стороны пышную грудь, другая придушивала горло, оставляя красные следы, грубо мяла и щипала мягкий живот.
Я никак не мог понять, что это за человек с Радугой, не мог разглядеть лица: его взъерошенная голова то заслоняла её пах, то оказывалась уткнутой в подмышку, причём сначала мне почудилось, что волосы густые и тёмные, а потом вроде как разглядел, что светлые и с залысинами. Этот некто был так настойчив, что казался вездесущим: руки – мускулистые и морщинистые, ноги – толстые и тощие, торс – мохнатый и гладкий, как у Кена, голос – раскатисто-рычащий и одновременно тонкий, гнусавый, лицо… Да есть ли оно вообще?!
Мои глаза отказывались задерживаться на этом человеке (Людях? Сущности?), мозг ломался от некой фундаментальной неправильности, которую не мог сформулировать. Возможно, это создание только отчасти принадлежало реальности, отчасти воображению самой Радуги и в немалой степени – Ловцу. И как ей не страшно… Я пересилил себя и склонился поближе, стараясь прочитать её эмоции в дико плясавшем свете. По лицу Радуги блуждала бездумная улыбка, широко открытые глаза казались стеклянными, как у искусно сделанной куклы.
– Ты сама ему позволила? Радуга, тебе помочь? Может, сказать, чтобы отстал? – прокричал я. – Я попробую оттащить его!
Она сфокусировала на мне взгляд, и слабая искра узнавания затлела только секунд через пять.
– Палочник?.. Иди сюда!
Она улыбнулась ещё шире и раскрыла в мою сторону объятия. Для этого ей пришлось вытащить руку из чьего-то алчущего рта. Раздался хлюпающий звук, и на её пальцах повисли ниточки слюны. В этот же момент Радугу потянули за волосы, и её голова безвольно откинулась назад.
– Думаю, тебе не стоит… В таком состоянии… – выдавил я, борясь с рвотными позывами.
– Иди к нам. Я сделаю тебе хорошо.
Её губы распухли от поцелуев и кровоточили, сперма засыхала на коже беловатой плёнкой, но лицо оставалось безмятежным, как у ребёнка или святой. Она явно не чувствовала страха, унижения или отвращения от происходящего, но и радость была не настоящей. Радость игрушки, в которую играют. За которую дерутся, пока не порвут на части. Такое ощущение, что Радугу, которую я знал, просто выскоблили, а потом набили этой радостью, как синтепоном.
– Давай-ка, идём, – я подхватил Радугу под мышки и попытался вытащить из-под человека-кучи. – Всё зашло слишком далеко. Оно не должно быть здесь.
Но её тело было таким тяжёлым и скользким, к тому же другое вцепилось в него, как клещи.