Воздух за его спиной взвился бешеными вихрями, словно расправились стальные Крылья Судьбы, но король лишь дернул плечом, и срезанный плащ упал к его ногам серо-багровой тряпкой.

— Ничего, проводник! — затеребив цепи, горячо заговорил Денхольм. — Еще поборемся! Держись, воин…

— Эй, Хольмер!!! — донесся громовой вой Сердитого Гнома. — Ты еще жив?

— Торни! — король оставил тщетные попытки справиться с замками и кинулся на балкон. — Давайте ваш мост, Бородатые! Торни, пусть пришлют кузнеца: они его приковали, сволочи!

И потянул бечеву, подтягивая хрупкое на вид сплетение дерева и веревок.

— Кузнеца так кузнеца, — заворчал гном, довольно ловко прыгая по разбредающимся доскам. — Зачем кого-то присылать…

И Денхольм запоздало вспомнил, что Торни, воспринимаемый им исключительно как боец, был еще и оружейником.

Сердитый гном в красивом прыжке преодолел перила и оказался внутри Башни.

— Эк ты напугал их, побратим! — прошептал он, бросаясь к Эйви-Эйви.

И Денхольм по-настоящему запаниковал, увидев, как при взгляде на провисшее тело, безнадежность поселилась под косматыми, вечно насупленными бровями.

Пара крепких ударов, сопровождаемых отборной бранью, — и цепи с глухим скрежетом сползли на пол. Король принял в объятия обессиленное тело своего проводника. И ужаснулся его легкости и прозрачности. И такой неестественной бледности, что и у него почти не осталось надежд на счастливый исход.

— Крови в нем осталось слишком мало, — тихо пояснил Торни, помогая подняться Илей. — Жизнь вытекает…

Денхольм упрямо поджал губы и поудобнее перехватил бесчувственное тело.

Он по-прежнему не собирался сдаваться.

И его бой с Судьбой еще не был окончен.

— Выруби перила, гном! — приказал он. — Чтобы не перешагивать…

Торни махнул топором, с которым, должно быть, не расставался даже во сне. Илей безразличной ко всему куклой опиралась на его плечо. Она была ненамного выше коренастого гнома, прекрасная даже сейчас, в разодранной одежде, с разбитыми губами и покрытым лиловыми синяками лицом. Король ободряюще кивнул ей и шагнул на мост.

Ступни онемели от безудержной боли, но он сумел одолеть ее, загнать на окраины сознания. Боль сейчас не имела значения, важен был лишь путь, его Путь над Бездной. Важна была легкая до смешного ноша на его руках…

И хрупкие с виду дощечки послушно ложились под ноги, принимая кровь как плату за возможность идти.

И жизнь не спешила навсегда покинуть изможденное, худое тело, и чего-то ждал Йоттей, медлил, будто раздумывал.