Не хватало воздуха. Ольгир впился в шею острыми ногтями, пытаясь разорвать её, чтобы воздух попал в лёгкие. Он рвал и рвал, и явственно видел, как капли крови и кусочки кожи разлетаются, как ранее разлетелись черепки.

Вышел на расчищенное небесное поле белый воевода. Свет от щита его разлился туманно и неясно по долинам и лесам, и крошечный луч был захвачен заколоченным оконцем под самой крышей. Ольгир замер и как заворожённый уставился на тонкий прямоугольник света, упавший к его ногам. Свет был осязаем и туг, и его призрачность была обманчива, как бывает обманчив камень, поросший мхом: он кажется мягким, пока не коснёшься его и не почувствуешь кожей тысячелетнюю твёрдость гор.

Внутри него, заражённая этим светом, появилась надежда. Луч коснётся кожи, и прекратятся муки, замкнётся боль и уйдёт в глубину на время, а потом и навеки. Он исцелится. Да, исцелится! Ольгир скинул рубаху и, словно в озеро с ледяной водой, нырнул в лунный свет.

Его скрутило, согнуло. Казалось, что позвоночник переломился надвое и прорвал своими острыми краями кожу. Боль была, она не ушла. Но она была такой силы, что тело просто не могло принять и понять её. Оглушённый, Ольгир повалился на пол и стал кататься по нему, тихо скуля, как собака, будто пытался сбить огонь со своей кожи. Пламя только распалялось сильнее и плясало победоносно на осколках костей. Когда всё изнутри сгорело, оно принялось за кожу, и Ольгир, лишь бы скорей избавиться от боли, стал срывать её с себя кровавыми ошмётками, сгрызая с плеч. Она лопалась, и на её месте тут же отрастала новая, ещё красная, как у новорождённого младенца.

«Нужно только попытаться снова сделать вдох и понять, умер я или нет», – это была первая живая мысль, которая зародилась в голове Ольгира.

Нужно только…

Всё. Умер. Погиб.

Это уже кто-то другой. Это не он. Это не Ольгир.

Воздух ворвался в новые лёгкие и разлился приятным холодком по всему телу. Умирать таким образом оказалось совсем не страшно – просто не успеваешь испытать страх, как тебя сразу же схватывает боль.

Волк поднялся на тонких дрожащих лапах и, пытаясь удержать равновесие, расставил их в стороны. Он осмотрелся, но ничего в этой черноте не увидел, кроме размытого белого пятна наверху и серой тени под собой. Тогда волк снова потянул носом, но на этот раз пробуя воздух на вкус и запах. Пугающе пахло человеком, его тёплым жильём и одеждой. К этим чуждым запахам примешивался запах собственной крови и мокрой шерсти. Это окончательно смутило волка: неужели он ранен? Но, обнюхав себя, он не нашёл ни одной раны, кроме, кажется, давно заживших шрамов у шеи. Ещё были слабость и голод. Это волк связал вместе и успокоился. Голод и потерпеть можно, пусть и хочется скулить от рези в животе.