Идти в большую кладовку не хотелось… Там теперь точно кто-то сторожит и погонит Ольгира спать. Никто не будет ему готовить еду посреди ночи.

Тогда он вспомнил про старую кухарку, что варила ему и матери жидкие похлёбки, когда он болел. Женщина спала в большом зале, значит, надобно вернуться туда и разбудить её.

Ольгир тихонько опустил крышку, закрывая подвал, и вышел во двор, прикрыв за собой дверь. Снаружи по-прежнему стояла тишина. Ветер принёс откуда-то тонкое пёрышко с красной капелькой крови на нём.

Ольгир замер, что-то учуяв. Он медленно поднял взгляд на небо.

Наверное, где-то на северных землях уже выла пурга, а тут только шли хирдом облака, грозно и бесшумно. Бесшумно? Нет. Что-то пряталось в них, шевелилось и бурлило, как тревога в глубине души.

И был во главе этого хирда воевода с круглым сияющим щитом. И конь его, могучий, как чёрное ночное небо, был усеян яблоками звёзд. В гриве его запуталась звёздная пороша. Воевода трубил в рог, пробуждая в хирде облаков ненависть к низкой земле, и внутри Ольгира всё сжалось сначала, а потом разлетелось и распустилось трепетно, но яростно от этого боевого клича.

Он ненароком коснулся пальцами ледяного оберега на шее. Но тут небесные кони испуганно заржали, встали на дыбы, и дымные гривы их затмили воеводу, ржание ветра перебило зов рога. Сверкнули копыта, и упал на землю снег, искрами сыплющийся с подков.

Ольгир ринулся к дому, открыл дверь, уж не остерегаясь стражника. Сглотнул, испугавшись наваждения. Но что-то в голове его разжигало азарт, словно от предчувствия близкой погони. Но кто за кем гонится? Круглый щит луны за Ольгиром или Ольгир за луной? Кажется, отец учил его нужной молитве, но в горле пересохло, язык прирос к нёбу.

Молиться?

Если только самому себе.

Он вернулся в свои покои, запер дверь, опустился на постель и стал с мучительным ожиданием смотреть на свод крыши. Низка крыша на втором ярусе. А небо высоко. И в небе этом сейчас бьются друг с другом облака, и доспехи их сминаются под тяжестью ударов, а лица уродует ветер. Смута настала. Брат пошёл на брата. И только воевода с белым щитом стоял, круглобокий, и смотрел сурово и холодно на трусов, что принялись сминать друг друга конями, что сами падали под копыта собственных коней и разрывались на части от их вещего испуганного ржания. А снег, как обрывки той страшной битвы, в молчаливом и спокойном беззвучии опускался на землю и закрывал её слепые глаза, обращённые к небу.

Ольгир закашлялся. Привычно и терпимо. Потянулся за кувшином с водой, но, не донеся до губ, уронил. Черепки разлетелись во все стороны, и вода залила деревянный пол. Ольгир пошатнулся, согнулся и, чтобы не упасть, ухватился за высокую кровать. Кашель, нарастая, разрывал горло, заставлял всё тело дрожать и бояться. Ольгир не боялся смерти. Никогда не боялся, заранее зная, что долго не проживёт со своей болезнью, но всякий раз, когда он чувствовал, что задыхается, Смерть являлась в новой маске, более страшной, чем её настоящее лицо с жуткими глазами, неотрывно следящими за Ольгиром.