Пашанг поставил сапог на шею молодого Философа.

Текиш обернулся ко мне и сказал:

– Это будет… жестче, чем всегда. Отвернись.

Я покачала головой:

– Я усвоила, что если люди не боятся тебя, то они, скорее всего, причинят тебе боль. Я понимаю, что и мне следует так действовать, чтобы преуспеть.

– Это самая мудрая речь из всего, что когда-либо исходило из уст силгизов.

Пашанг убрал сапог с шеи вопящего человека.

– Знаете, а я передумал. Будем милосердны, хоть раз.

Два йотрида подняли молодого Философа на ноги. А потом один схватил его за правую руку, а другой за левую. Каждый потянул, словно руки были веревками. Вопли человека становились все громче. Милостивая Лат! Кости хрустнули. Философы смотрели, разинув рты, а йотриды улыбались. Щелк-щелк. У меня от этих звуков свело живот. Шея с левой стороны оторвалась от плеча, и теперь голова несчастного свесилась вправо – кажется, воин справа оказался сильнее. Он вскричал от радости, будто выиграл.

Я заставила себя смотреть, как Пашанг вытащил из ножен ятаган и разрубил измученного и уже замолчавшего Философа пополам. Два йотрида разорвали его на

части, кровь и внутренности с запахом меди и холодного гнилого мяса хлынули на булыжную мостовую.

Я прикрыла глаза, но видела эти внутренности и под веками. Вот из этого мы и состоим? Можно так же разорвать мою плоть? Теперь я сожалела, что не отвела взгляда, и вообще что пришла сюда. Но мне нужно собраться с силами для того, чему предстояло произойти.

– У него многовато крови для облака. – Пашанг улыбнулся Литани: – Но возможно, кровь тебе не так уж дорога. А теперь пусть твои следующие слова будут более приятны, чем бабье нытье, не то я наполню целую реку чернилами и костями.

Бросив взгляд на вход в Башню, Литани произнес:

– Спроси его, готов ли он расстаться с бывшим Апостолом. – Потом он повернулся к Пашангу: – Ты совершил смертельную ошибку. Есть причина, по которой Песчаный дворец никогда не вмешивается в наши дела. Ты пожалеешь об этом.

– Я добавлю это к длинному списку, на самом верху которого поедание сырым собственного отца. Я сожалею, что сперва его не приправил.

Я держалась позади Текиша, стараясь не привлекать внимания. Выдающаяся жестокость Пашанга одержала победу. Философы, при всей своей просвещенности, состояли из крови и внутренностей. Их Башня была выстроена из камня и бумаги, и если Пашанг пожелает, то покончит с ними этой же ночью, как обычно и делал.

– Не хочешь страдать за свои чернила? – сказал Пашанг Литани, пока все мы ждали. – Поэтому я тебя и не боюсь.

– О, мы все готовы умереть. Но это зависит не от нас.