Перед отъездом я зашел в комнату Аны. Она спала на кровати, ее щеки были мягкие и бледные. Она была так же прекрасна, как в тот день, когда явилась в этот мир. После того как церковь узнала, что я согрешил с Марой, меня заставили сделать выбор, ребенок или ряса. Я тонул в стыде за содеянное и страшился адского пламени, поэтому выбрал рясу, надеясь добрыми делами во имя этосианской церкви уравновесить чашу весов и заслужить свой домик в раю.

Но в тот день, когда родилась Ана, я ускользнул из монастыря и отправился в город. Я услышал крики Мары с другого конца улицы. Я смотрел в окно, как Ана выходит из нее – ярчайший свет в этом мире. И в тот день я решил, что если когда-нибудь снова увижу свою дочь, то буду любить ее.

– Когда ты проснешься, я буду рядом.

Я поцеловал дочь в щеку и открыл окно, чтобы впустить свежий воздух и солнечный свет. Увидев на ветке фигового дерева в саду черного дронго с красными глазами, наблюдавшего за Аной, я остановился как вкопанный. Птица взмахнула крыльями и взмыла в небо.

С попутным и теплым ветром в Зеленом море мы отправились к Гипериону. Когда мы достигли Диконди, поднялось волнение, а затем и штормы. Мы с замиранием сердца ждали, пока сойдем на берег в западной части Лемноса, а затем проделали оставшийся заснеженный путь до Гипериона верхом.

В этот раз император Иосиас не восседал на далеком парящем троне. Мы встретились в пиршественном зале, задрапированном лучшим пурпурным шелком, с гобеленами и мозаиками, украшенными великолепными ликами Двенадцати. Я поцеловал его кольцо и мантию, приложил руку ко лбу и выказал все приемлемые для этосиан знаки почтения. И все же именно я из нас двоих обладал властью.

Деметрий и Лев побывали здесь раньше меня. Деметрий убедил своего друга в моей значимости, и они оба посеяли семена дружбы среди придворных лордов. Настала пора собирать урожай.

– Хвала Архангелу за вашу блестящую победу, – сказал император, когда мы уселись за стол и принялись за фазана, запеченного в кислом молоке.

Органист заиграл что-то торжественное.

С нами сидели патриарх Лазарь, а также казначей Густав и экзарх Лемноса Томиас.

– Как отрадно видеть этосиан, в священном союзе сражающихся ради победы над язычниками, распространяющимися, словно сорняки на могиле, – заметил патриарх Лазарь. – Вот бы у нас была ваша помощь в Сирме.

Похоже, одноухий патриарх был на моей стороне. В последний визит в город я жаждал найти союзников. Теперь я в них просто утопал.

– Думая о Сирме и о том, что там оставил, я лишаюсь аппетита, – рявкнул император Иосиас, бросив вилку. – По правде говоря, мы разгромили сами себя задолго до того, как они разгромили нас. Нас погубила разобщенность. И шакалы вроде Михея, жаждущие только собственной славы.