– Хватит, – произнес Васко.

Мара с мокрым от слез лицом последний раз поцеловала меня в губы, а потом ее увели имперские паладины.

– Тебя расстреляют, – сказал Васко, все еще покрытый грязью. – Одна из лучших смертей, на которую можно рассчитывать. Намного лучше петли или плахи. И лучше, чем ты заслуживаешь.

Я мог только кивнуть, да и то не был уверен, что голова хотя бы шевельнулась.

– Да будет так. Я сделал то, ради чего пришел. Мой час давно миновал.

Одноглазый бывший священник зажег трубку. Вонь перебила запах обугленных болот.

– Это от головной боли. Каждый раз, когда я смотрю на дочь, она усиливается. Но я хочу на нее смотреть. Я словно очнулся от дурного сна, в котором презирал своего единственного ребенка.

– Будь хорошим отцом, Васко деи Круз. Будь хорошим отцом и дорожи тем, что имеешь.

Он выдул облачко дыма.

– Если бы я мог стать вполовину таким хорошим отцом, как ты убийцей, то был бы доволен. Я хотел бы еще поговорить о произошедшем, это так трудно понять, но империя настаивает, что ты должен умереть. И ждать никто не желает, опасаясь, что ты сбежишь. Все знают, как ты хитер.

– Я уберег твою семью.

Васко с подозрением глянул на паладинов, наклонился ближе и прошептал:

– Я никогда не прощу тебя за то, что держал Мару вдали от меня. Никогда. И все же… Я поклонился бы тебе, не будь здесь столько святых паладинов. Увидев Ану, выходящую из букв, я будто увидел солнце на ясном небе после долгой ночной грозы. Я не помню подробностей, но знаю, что плохо к ней относился, и знаю, что только ты и Мара по-настоящему ее защищали. На западе все говорят, какое ты чудовище, поддавшееся колдовству и козням Падших, а на востоке – что ты кровожадный фанатик, утопивший Костану в крови. Может, все они правы, но я постараюсь запомнить тебя другим. Я буду помнить человека, защитившего мою семью от самого страшного врага – меня. – Он похлопал меня по плечу и прошептал: – Я положу цветок на твою могилу. – Он отошел и оглянулся, чтобы сказать последние слова: – Михей… я говорю сейчас как человек, совершивший много ошибок, другому такому же. Постарайся простить себя.

Последовавшие несколько мгновений молчания оказались самыми трудными. Не осталось никого, с кем можно попрощаться, никого, кто мог бы пожелать мне добра на предстоящем одиноком пути. Поэтому я погрузился в свои мысли. Мне хотелось в последний раз побыть с женщиной. Я думал об Аспарии, потому что воспоминания о ее теле были самыми свежими. Мягкость ее груди, влага языка, тепло внутри. Я отправил бы всех этих имперских ублюдков на небеса, чтобы ощутить это еще раз.