– Оставьте его, – сказал Карна тоном, который не оставлял места для споров.
Затаившаяся в нем опасность, должно быть, оставила свой отпечаток на его лице, потому что Шакуни кивнул и сел, не возразив ни словом. Карна прошел на свое место и сел, опустив голову, сжав зубы от ярости. Даже Судама знал, что сейчас к нему лучше не приближаться. Все молча вернулись на свои места. Но больше не было ни аплодисментов, ни смеха, ни насмешек.
На арене воцарилась напряженная тишина.
Не в силах сдержаться, Бхуришравас сказал громким и резким голосом:
– Царевна, несомненно, получит то, что желает, и останется незамужней и бесплодной всю свою жизнь!
Его слова были встречены одобрительным ропотом. Послышался гул, словно плотина выпускала паводковые воды. Кто-то начал жаловаться, что соревнования слишком сложны. Другие были в ярости от унижения, которому подвергся Карна. Трибуны наполнялись шумом. Пьяная толпа все сильнее волновалась, они, ожидая жестокой конкуренции, чувствовали себя обманутыми – ведь здесь не могло быть победителей.
Члены панчалской царской семьи начали беспокоиться, что может случиться что-то плохое, особенно со стороны знатных кшарьев, в том числе Хастины, которая могла бы воспринять это как пренебрежение. Сатьяджит кивнул Дхриштадьюмне, и тот целенаправленно направился к капитану стражи и принялся давать распоряжения. Толпа на галереях становилась все более пьяной и шумной. Панчалская гвардия начинала выстраиваться между простым народом и королем, готовясь к нападению.
– Могу я попробовать? – произнес нежный голос из рядов нищих наминов, расположившихся в нижней галерее слева.
Хоть Карна и не хотел смотреть, но глаза его сами повернулись на голос. Волосы, стянутые в пучок четками, пепел от посмертных ритуалов на лице… Этот человек был живым свидетельством того, что высшая каста не означает высокую жизнь. Даже остальные намины из этой галереи обходили его стороной. По немытым спутанным волосам и чашке с черепом в руке было легко определить, что заговорил