Этим не дождаться почетного погребения.

Но и среди ужасов находилось место красоте. Мир Царства Теней Героев перетекал в эти земли. Перевалив за гребень, видом и запахами напоминавший о Крите — грубые камни и яркие сильные растения, — странник спускался на остров, залитый солнечной дымкой, плававший в водах, которые, казалось, жили своей особой жизнью: не прибоем и не рябью волн, а, скорее, хаосом невидимых движений в глубине, отбрасывающих блики и отражения, властно захватывающие взгляд.

Вдали, в долинах и рощах, расположились Мертвые, ожидавшие следующего прорыва на восток. Я мог бы пробежать мимо них псом или оленем, пролететь над ними вороном или коршуном, но предпочел мерить землю колесами золотой колесницы, дара Ноденса, великого бога Солнца, дядюшки двух бесшабашных искорок, воплощавших для меня и для того времени все стремительное и безрассудное. В них были сила и презрение к смерти — свойства, которые, подобно драгоценной жиле, открываются лишь в молодости мира.

Меня вез Конан на своей колеснице. Он весь сжался и тихонько клевал носом. То, что мы увидели в пути, устрашило его.

Я и сам радовался, что не взял с собой Ниив и Кимона с Мундой. Когда все наконец решится, детям придется собирать разбитое, и тогда им в избытке хватит ужасов.

Ветер принес призывный напев Арго. Я помнил этот мотив по горам, где родился. Долины доносили песнь, но ветер разбивал мелодию, превращал ее в путаницу повторяющихся стихов, из которых постепенно складывалась музыка.

Как гончая идет на запах, как волк идет на кровь, так я шел на песню. До меня все явственнее доходила мольба, скрытая призрачным мотивом, словно Арго прятал за печалью грозящую ему опасность.

Вскоре Конан придержал лошадей, развернул колесницу боком и прищурился на восход. Мы как раз перевалили через хребет. Утреннее солнце сияло перед нами, озаряя небо, но скрывая землю последней тенью ночи. Лошади заволновались, почувствовав беспокойство солнечного мальчика.

— Мы почти на месте, — сказал он, — но дальше придется пробиваться через легион. Как ни жаль, добрый остров остался позади.

Он связал длинные волосы в тугой узел на макушке, показывая, что готов к битве. Ножом соскреб щетину со щек и подбородка, оставив волосы только на верхней губе. Он порезал щеки до крови — нарочно, разумеется, — и растер кровь ладонями, прижал их к лицу, затем обошел коней спереди, дав им вдохнуть сырую руду своей жизни. Кони попятились, встряхнули головами, но он успокоил их несколькими тихими словами.

Возвращаясь на колесницу, Конан устало взглянул на меня. Его сильное худое лицо вдруг постарело, на него легла печать тяжкого опыта. Я заметил, как потрескались его пересохшие губы, хотя все тело атлета выражало готовность к сражению.