И все же я беспокоил его.
И откуда у меня такое же чувство?
И тут из лабиринта вышла ко мне Медея. Она выступила из темноты, бледная лицом, печальная взглядом, движущаяся словно во сне.
Я обрадовался на миг, но затем осознал горькую правду: она мертва. Хотя она сияла и лучилась и шла ко мне в свете и любви, но пребывала в срединном мире между жизнью и смертью, называемом греками эфемерой.
Ее руки протянулись ко мне, приняли меня в объятия: мимолетный миг, последняя ласка любви.
— Я должна уходить.
— Что случилось?
— Я должна уходить.
—
— Я истратила себя. Оберегая сына, я истратила себя. Я в переходе. Прости. Увидимся снова в начале. Мне предначертан свой путь.
Я удивился, ощутив тепло ее прикосновения. Такая маленькая, такая хрупкая женщина. Мои руки обняли ее, и она была подобна призраку. Она заплакала, но подняла глаза, темные глаза, полные любви, любви прошедших веков, а между бровями пролегли морщины отчаяния, отчаяния женщины, сознававшей, что время ее истекло.
— Мы снова найдем друг друга, — прошептала она. — Рано или поздно.
— Скорее рано. Или поздно. Но найдем друг друга.
— А пока у тебя есть твоя Ниив.
— На время. Мне жаль, Медея.
— Чего жаль?