Злата слушала, затаив дыхание, и теплый чай в кружке кажется стал ледяным.
— Следы? — переспросила она, и собственный голос показался ей чужим.
— Медвежьи, — Трофим мотнул головой. — Да не простые. Размер… — он развел руки в стороны, демонстрируя внушительный размер следов. — Идут… и обрываются. Словно зверь на крыльях взлетел. И земля вокруг них мерзлая, хоть лето на дворе, хоть весна, хоть осень. Дух, он, значит, серчает. Баланс нарушили. Жадничают, землю ранят. Он и вернулся.
Злата смотрела в огонь, и ей чудилось, что в треске поленьев слышится тяжелое, мерное дыхание чего-то огромного и древнего, что пришло из сказок прямо в суровую реальность сибирской тайги.
Глава 2
Глава 2
Ночь опустилась на тайгу густой, непроглядной тьмой, поглотив очертания деревьев. В избушке Трофима воцарилась глубокая, звенящая тишина, нарушаемая лишь редкими, привычными звуками: поскрипыванием старых половиц, вздыхавших во тьме, да приглушенным потрескиванием остывающих в печи угольков, будто догорали последние воспоминания ушедшего дня. С улицы временами доносилось недовольное, сонное ворчание привязанного пса.
Злата ворочалась на жесткой кровати, под грубым, давящим одеялом из шерсти, которое, казалось, впитывало в себя все запахи этой незнакомой жизни. Сон бежал от нее, как вода сквозь пальцы. Воздух в крохотной комнатке, которую старик выделил ей на ночь, был густым и сладковато-горьким. Здесь, среди пучков сушеных трав, развешанных под потолком и шептавшихся при малейшем движении, среди мешков с диким луком и сморщенными ягодами, пахло терпкой полынью, дымом и чем-то едва уловимым, но совершенно точно мешающим уснуть.
Эти стены видели ее сегодняшний вечер. Они видели, как она и Трофим, отодвинув чашки с остывшим чаем, разглядывали пожелтевшие фотографии, вынутые из старого альбома. Вот он, ее дед, Евгений Трифонович, — молодой, с прямым, как мачта, станом и ясным, твердым взглядом, устремленным куда-то за границы карточки. А рядом с ним совсем еще мальчишка, Трофим, с круглым лицом и глазами, полными безмерного обожания к своему наставнику.
И старик рассказывал, как много лет назад ее семья, поддавшись какой-то неведомой тревоге, спешно, почти бегом, покинула поселок. А Евгений Трифонович остался в Оленьем. Выполнял свои обязанности лесника, обходя бескрайние владения, и учил Трофима, сироту, уму-разуму. Учил не по книгам, а по шорохам, по следам, по шепоту листвы. Учил читать великую книгу тайги.
— Он для меня как отец был, — хрипло выдохнул Трофим, проводя грубым пальцем по потускневшему изображению. — Суровый, справедливый. Говорил, что лес — не склад дров, а живая душа. И у души этой есть свои законы. Свои хранители.