– Деньги, кариссима, деньги, – сказала я, потерев пальцами на манер мальчишки Фалько. – Там, где молчит разум, там громко говорит жадность. Но нам надо возвращаться. Надо продумать, что будем отправлять, подготовить упаковку. Хочу, чтобы наш товар узнавали сразу…

Всю дорогу до виллы я болтала, не умолкая, рассказывая Ветрувии, как прошла встреча с Занхой и какие у меня грандиозные планы на это сотрудничество.

– Мы выйдем совсем на другой уровень, – говорила я с воодушевлением, – и если сейчас к нам едут из окрестных деревень и городов, то со временем поедут из Милана, из Рима, подкопим денег и откроем лавку в Риме! Будешь там управляющей! Только сначала надо научиться считать и писать, чтобы тебя не обманули.

Ветрувия слушала молча, глядя на меня во все глаза, и не перебивала ни полусловом.

Кроме обсуждения планов, я успела спросить у неё о своей семье, вернее – о семье Апо, и когда мы доехали до виллы, я совсем выдохлась. Поручила Ветрувии проверить работу синьоры Чески и остального семейства, а сама убежала в дом и зачем-то принялась переставлять посуду на полках. Не хотелось никого видеть, ни с кем не хотелось говорить.

Со временем я успокоилась и занялась вареньем, подбирая горшки, которые выдержат поездку в Рим, и подсчитывая, сколько надо заказать горшков у маэстро Павони.

К вечеру я уже познала дзен и даже убедила себя, что глупо злиться на Марино, если он остался верен своей невесте. Будь я на месте Козы, понравилось бы мне быть брошенной у алтаря? Женщины совершают глупости и без причины, а тут, вроде, и причина была.

Я даже начала напевать на русском, потому что душа просила, да и дому нравилось. Расставила горшки, пошла проверить, сколько осталось пергаментной бумаги, и когда обернулась, увидела на пороге кухни адвоката Марино Марини.

Глава 26

Глава 26

Глупенькое сердце сразу тенькнуло – так и затрепетало с радостью и надеждой, но я по выражению лица адвоката поняла, что приехал он не с предложением руки и сердца. Он стоял очень прямо и так же прямо смотрел на меня, но во взгляде было не безумие вызова, не пламя сожжённых мостов, а… какая-то холодная, звёздная пустота.

Он молчал, ничего не говорил, просто глядел на меня. Поэтому и я молчала тоже. Потому что заговаривать в подобной ситуации было не о чем. Что я могла спросить? Как ваша невеста, синьор Марино? Не стало ли ей плохо? Может, предложить лавровишнёвых капель? Это глупо. А он приехал ведь для чего-то. Вот пусть и объясняет, для чего. Хотя, собственно, и так всё ясно…

Марино Марини, наконец, ожил и произнёс очень официальным, холодноватым тоном: