– Не жалей, – Хорво взял парня за плечо и повел прочь. – У каждого свой истинный облик, и этот – его.
– Но вы же можете проверить, болен ли он? – попытался заступиться Максимилиан. – Он ведь не сделал ничего плохого! И он нужен баронессе!
– В том и дело, что он к ней вхож. А я не лекарь, не могу давать гарантии.
– Но так тоже нельзя! – уперся фурадор. – Мы просто бросили его умирать!
– Все умрут, – улыбнулся Хорво. – Не всегда выбирая, как именно… И мне понравилось, что ты сказал «мы». Это значит, что ты понимаешь свое место и свою ответственность.
– Понимаю. И прошу спасти светочея Маркела! Пусть он и слаб духом, но не заслуживает такой участи!
Хорво усмехнулся, выпрямился, растирая поясницу. Поднял взгляд к небесам, будто взывая к высшим силам.
– Запомни, мой юный друг, жалость – обманчивое чувство, оно заставляет видеть то, чего нет. Жалость не делает сильного сильнее, но позволяет слабому оставаться слабым.
Он указал на трясущееся тело свернувшегося в рыдании Маркела.
– У него были место и ответственность, но он смалодушничал. Если сейчас не усвоит урок, когда-нибудь это повторится. Знаешь почему? Потому что он будет ожидать жалости к себе, вновь надеясь на прощение.
– Пусть, – упрямо ответил Максимилиан. – Но так нельзя! Жалость, быть может, не делает слабых сильнее и, вообще, обманчива… Но как можно без нее? Как без нее сохранить Свет в душе?
Хорво опустил взгляд на своего собеседника, какое-то время изучал смущенного фурадора, потом цокнул зубом, воскликнул:
– Эх, святая простота! Ладно, уговорил.
Он махнул рукой солдату с сержантской лентой, приказал:
– Заберите светочея и заприте в лодочном сарае. Да аккуратнее, руками не трогайте! Посмотрим за ним пару дней. И вещи какие-нибудь дайте, а то околеет. Ночи уже холодны.
Повернулся к Максимилиану:
– Ну, доволен?
Экзорцист кивнул, у него и правда легче стало на душе.
– У меня к вам еще одно дело, важное, – сказал он.
– То-то думаю, каким ветром нашего духолова сюда занесло, – рассмеялся Хорво, но, ощутив состояние Максимилиана, стал серьезен. – Что случилось?