В одном из переходов Григорий резко остановился и ещё крепче сжал плечо Мити — видать, чтоб не дёргался.
Из полутьмы арки вышла Лютикова. Сегодня на ней красовалась шляпка с вуалью оливкового цвета и в тон ей платье с ручной вышивкой и тюлем.
Оглядев Митю, торговка поморщилась:
— Вот как такую пакость Алексею Михайловичу показать? Ну ты погляди на него — грязный, оборванный, жуть!
Митя с трудом сдержал усмешку: ведь всё перечисленное было заслугой Лютиковой и её мужа, а не его выбором. Но он взял на заметку новое имя, интонацию, с которой оно было произнесено, и всю суету вокруг происходящего. Это наводило на мысль, что человек, к которому его ведут, и впрямь важная птица.
— Ну и что делать? — прорычал Григорий, тряхнув Митю, точно надеясь, что грязь сама отвалится.
— Веди за мной. Пусть хоть умоется, прежде чем к столу подойдёт.
— О, у вас ещё и кормят? — не сдержался Митя. — Право слово, прямо праздник какой-то!
— Молчи, поскрёбыш! — рявкнул бородач отвешивая подзатыльник, да такой что челюсти лязгнули. — Говорить станешь, только когда спросят, понял? А ежели ещё раз рот откроешь — все зубы повыбиваю.
— Всё понял, Григорий Савельевич, — заверил его Митя. — И больше ни слова. Почто я такому большому человеку, как вы, перечить стану? Не дурак же.
— Издеваешься, поганец? — бородач помрачнел. — Вот я тебе…
— Григорий, прекрати! — одёрнула его супруга, — второй раз врачевать его некогда, Алексей Михайлович негодовать станет если сильно задержимся.
Они как раз оказались перед очередной дверью. Открыв её, Лютикова пропустила мужа и Митю вперёд. Перед ними открылась обычная комната — разве что без окон. Кровать с пологом, шкаф, комод, ширма, за ней умывальник. Все бы привычно, но темнота.
«Точно, под землёй сидят. Как крысы», — подумал Митя, но промолчал, сберегая зубы.
— Умывайся и переодень сорочку. Вот чистая, и жилет надень — хоть не так срамно станет, — велела торговка указывая на стул на котром висела приготовленная одежда.
Митя не спорил. Он с наслаждением смыл с себя грязь и запёкшуюся кровь, обтёр влажным полотенцем шею и руки, затем стянул порванную рубашку и надел то, что подала Лютикова. Вещи были чуть малы, но в целом подходили. Застегнув жилет, он повернулся к ней:
— Гребешка не найдётся, сударыня? — Он улыбнулся, стараясь не раздражать тюремщиков.
Лютикова фыркнула, но гребень подала. В несколько взмахов Митя привёл в порядок волосы и заозирался в поисках зеркала.
— Не рыщи, не у себя, — одёрнул его Григорий, всё это время стоявший у двери мрачнее тучи.
— Лишь глянуть на себя хотел, ничего более, — заверил его Митя — мало ли что упустил, при любом знакомстве желательно выглядеть стоящим образом, всем известно судят по одежке.
— Зеркал тут нет. Чтобы кое-кому не повадно было подглядывать, — Лютикова поправила шляпку. — Выглядишь всяко лучше, чем был. Хватит церемоний. Веди его, Гриша.
— Я в целом и сам могу. Бежать не стану — даже мыслей таких не имелось. Да и некуда ведь, — сказал Митя, но Лютикова пропустила слова бывшего мага мимо ушей.
Григорий снова вцепился в его плечо и потащил по коридорам, подталкивая и дёргая, будто марионетку.
Слава богу, идти пришлось недолго. Пара поворотов — и они очутились перед очередной дверью, ничем не отличавшейся от предыдущих. Разве что возле этой Лютикова побледнела и покусывала губы. Она несколько раз, явно нервничая, поправила шляпку, прежде чем решилась постучать.
— Войдите, — раздалось изнутри.
Торговка осторожно приоткрыла дверь. Григорий резко толкнул Митю — тот едва не упал, но крепкие пальцы удержали его. В зал бывший маг вошёл, слегка покачиваясь, стараясь удержать равновесие.
— Алексей Михайлович, любезный, — защебетала Лютикова, неуклюже делая книксен, — вот, пожаловали по вашему приказанию вместе с нашим… кхм… гостем. Уж не знаю, будет ли от него какая польза…
— Это я сам решу, — успокоил её хозяин комнаты.
Митя прищурился, разглядывая незнакомца. Молодой, худощавый и не по-людски бледный, он сидел во главе стола и даже не подумал встать, когда в комнату вошла дама.
— Оставьте нас. И можете идти, — добавил мужчина.
— Да ну как же оставить? Мало ли что этот гадёныш учудит! — растерялась Лютикова. — пусть хоть Гриша мой тут в уголочке посидит, вы его и не заметите, а все ж спокойнее будет, так сказать на всякий случай прозапас.
— Я что, по-вашему, не смогу за себя постоять? — Голос Алексея Михайловича налился свинцом. — вы на это намекаете, навязывая мне вшу помощь?
— Нет-нет, что вы! Ни в коей мере, и мысли такой не было! — торопливо заверила его Лютикова бледня еще сильнее чем прежде и, схватив мужа за рукав, потянула к выходу. — Приятного аппетита, господин! А если что надобно — мы тут, за дверью, будем.
— Идите уже! — крикнул Алексей, повелительно взмахнув рукой.
— Смотри мне… — прошипел Мите на ухо Григорий и, погрозив пудовым кулаком, вышел вслед за супругой, оставив бывшего мага наедине с Алексеем.
Митя не спешил раскланиваться. Для начала он огляделся. Этот зал разительно отличался от всего, что он видел до сих пор. Яркие лампы в сверкающих люстрах разгоняли тьму, и их свет отражался в золотых безделушках на каминной полке. В самом камине ревел огонь, развеивая сырость подземелья. Массивная мебель из красного дерева, стол, уставленный яствами, от аромата которых в животе заурчало. Гобелены на стенах со сценами охоты создавали ощущение, будто он не в подземелье вовсе, а как минимум у губернатора, а то и у императора во дворце.
— Нравится моё скромное жилище? — усмехнулся Алексей, не сводя с Мити взгляда.
— Определённо получше, чем-то, где мне довелось погостить, — ответил бывший маг. — Демидов Дмитрий Тихонович. С кем имею честь?
— Алексей Михайлович, — отозвался хозяин. — Приятно познакомиться.
— Взаимно.
Митя шагнул вперёд, но Алексей вскинул руку:
— Пожалуйста, не приближайтесь. Мне проще разглядывать вас на расстоянии.
— Что ж, воля ваша. — Митя легко согласился и покосился на стол, уставленный яствами. В желудке тут же заурчало, да так что услыхал даже хозяин зала.
— Вы, верно, голодны? — предположил Алексей тихо улыбаясь и указал на свободный стул подле Мити,. — Присаживайтесь и угощайтесь. Мне одному всё равно столько не съесть.
Митя улыбнулся в ответ, про себя отмечая странный контраст: железная воля, с которой этот человек прогнал Лютиковых, и вдруг — почти смиренная уступчивость.
Пользуясь приглашением, Митя сел за стол, подоткнул за ворот салфетку из тонкого льна без какого-либо вензеля и принялся накладывать еду.
Перед ним, в мягком свете канделябров, струились ароматы ухи — янтарной, с плавающими ломтиками стерляди, отороченными розоватой тешкой, с кружочками хрустящего коренья и укропом, чуть тронутым паром. Рядом, в серебряной суднице, дымился борщ, густой, как бархат, с тёмно-рубиновой свеклой, нежными кусками говядины и сметаной, тающей, будто первый снег на тёплой крышке пирога.
На широком блюде под румяной корочкой лежал поварской пирог — слоёное тесто, скрывающее сочную начинку из рябчиков с груздями. А рядом, в овальном фаянсе, золотился жареный судак, обложенный раковыми шейками, с каперсами, будто тёмные бусины, рассыпанные по нежной плоти рыбы.
Отдельно, в хрустальной вазе, переливался клюквенный кисель, густой и блестящий, как застывший рубин. На фарфоровом подносе высились миндальные трубочки, посыпанные сахарной пудрой, и нежные бисквитные профитроли, наполненные ванильным кремом.
Между бокалов с тёмно-вишнёвым крымским вином, отливающим гранатовыми бликами, стоял графин с настоем смородиновых листьев — прохладный, с лёгкой горчинкой, чтобы оттенить сладость десерта. Всё это — и дымящиеся блюда, и тонкие ароматы, и мерцание хрусталя — сливалось в торжественную симфонию уюта и изобилия, достойного конца века, ещё не знающего, что впереди.
Алексей всё это время смотрел на него пристально и молча, неотрывно следя за каждым движением, будто пытался прочесть в Митиных жестах скрытые мысли. Его бледные пальцы с тонкими, почти прозрачными ногтями лениво водили вилкой по тарелке, лишь изредка задевая пищу — золотистую кожицу судака, от которой отделялись крохотные хлопья, оседая на фарфоре, словно рыбья чешуя. Он отрезал микроскопический кусочек, поднёс ко рту, но так и не съел, оставив вилку с едой висеть в воздухе, будто забыв о ней. Вместо этого взял ломтик рейнского хлеба, обмакнул его в хреновину — густую, белесую, с едва заметными тёмными крапинками перца — и отправил в рот, медленно пережёвывая, словно даже этот простой акт требовал от него сосредоточенности.
Его движения были странно механическими, лишёнными естественной человеческой небрежности — будто он не ел, а выполнял некий ритуал, соблюдая заранее заданный порядок. Когда он пил вино, его тонкие губы едва касались края бокала, а глотки были настолько малы, что казалось — он лишь пригубливает, пробует на вкус, но не утоляет жажду. Всё его поведение за столом напоминало поведение коллекционера, разбирающего диковинные экспонаты, а не человека, наслаждающегося трапезой.