Мое сердце похоже на ободранное колено.

Не успеваем мы дойти до входной двери, как она открывается и под бревенчатой балкой появляется отец. Он хмурится, что понятно (я ускользнула), но ведь он впервые видит меня после похищения.

Я жду объятия. Признака облегчения. Чего-нибудь. Но ничего нет.

Ты что, вообще по мне не скучал?

Грустно оттого, что я знаю: скучал – но не так, как я хочу. Подозреваю, что так «скучают» по потерянному ботинку, который портит задуманную прогулку. Как же ему было неудобно потерять приз, с помощью которого он манипулировал психопатом!

– Отец, – приветствую я. Под моей кожей пузырится тревожное возбуждение.

Его стальной взгляд переходит с меня на Лиама.

– Мы тут подняты по тревоге на случай атаки, а вы двое поехали на лошадках кататься? Я думал, ей лучше отдохнуть, чтобы подготовиться к завтрашнему дню, ты не согласен?

У меня деревенеют мышцы. Лиам тоже упоминал завтрашний день. Что происходит?

Лиам кивает, быстро принимая вину на себя.

– Ты прав, Сараф. Я не подумал. Доброй ночи. – Он наклоняется и целует меня в щеку. – Увидимся позже.

У меня по спине пробегает холодок, пока я смотрю на уходящего Лиама.

Громко стрекочет белка, будто предупреждает. Мой взгляд резко устремляется к деревьям, окружающим наш дом. К утесу, на котором часто прятался Тристан, пока шпионил за нами. Горят факелы, прогоняя со двора часть теней, но не все. Может, армия Кингсленда уже залегла во тьме и готова ударить?

Или я смогу найти элитных гвардейцев и рассказать им, где держат Тристана. Хватит ли этого, чтобы остановить большую атаку? Возможно, если я оденусь как солдат из клана и спрячу волосы, то смогу выехать сегодня вечером, даже проверить другие укрытия, которые мне показал Тристан, – возможно, Вадор или Райленд уже здесь.

– Исидора, нам нужно поговорить, – заявляет отец.

– Так говори, – отвечаю я, резко проходя мимо него, пусть даже от этого и болит шея.

А когда закончишь, настанет мой черед говорить.

Войдя в свою комнату, я сажусь на кровать, скрещиваю руки на груди и жду.

Он следует за мной, но останавливается в дверном проеме. Я осматриваю его. Кожа как будто дубленая, да еще и постаревшая, пошедшая пятнами от солнца. Это особенно видно в глубоких морщинах вокруг его голубых глаз. Подбородок покрыт жесткой светлой бородой с проседью, уходящей на шею. Несколько волосков торчат из выпуклого носа и больших ушей. Добавьте к этому пугающие размеры, и никто никогда не назовет его красивым. Не то чтобы мне было до этого дело – он же мой отец. Мой Сараф. Но теперь я вижу его еще и таким, как есть: закаленным солдатом, пережившим много битв. Битв, которые – я почти уверена – он сам и устроил, потому что все это время мстил не тем людям.

– В норме? – спрашивает он.

Я с трудом сдерживаю смех. Это был вопрос или команда?

– Да я воплощение нормы.

Отец наклоняет голову. Он никогда не слышал от меня сарказма, и я чувствую: он не понимает, что с этим делать.

– Рана у тебя на шее была очень серьезной. Кто это с тобой сделал?

Мои руки размыкаются и падают на колени, когда страх сменяет новообретенное ерничанье. По-честному, нельзя сказать «Лиам». Видимо, в каком-то извращенном смысле это с собой сделала я – хоть и не могу в этом признаться.

– Лиам тебе не говорил?

– Чего не говорил?

– Я… думала, он доложил, ведь ты послал его возвращать меня – для очередного состязания.

Последнее слово сочится горечью.

У отца на лбу появляется глубокая складка.

– Что-то ты не очень благодарна за возвращение домой.

Тут он меня поймал. Моя рука ложится на тыльную сторону шеи и сжимается, а тревожность растет. Я никогда не высказывала ему свои мысли. Всегда пыталась быть послушной. Но я так больше не могу.

– Может, я устала быть призом во всех твоих играх.

Опасное пламя вспыхивает в глазах отца. Предупреждение.

– Из-за этих игр стал возможным твой брак с вождем клана, а это большая честь. Твоя мать сказала, что ты будешь рада победе Лиама. – Он неторопливо заходит в мою комнату, и она сразу становится невозможно маленькой. – Или ты его больше не хочешь, побывав в Кингсленде?

Мне стоило бы прийти в ужас от того, насколько близок он к правде, но взамен мой разум цепляется кое за что. Он не сказал «у Кингслендов». Он знает, что это название города, как и Тристан. Я сглатываю, и боль в горле выстреливает почти до желудка.

– Давай перейдем к делу? – говорит отец. – Я знаю, что ты видела, пока была там. Как они пытаются копировать стиль жизни и традиции старого мира.

Знает?

– А еще я знаю, что должно было случиться, чтобы рана с шеи Тристана появилась на твоей.

Адреналин вскипает в моей крови.

– Ты обратилась против нас. Своего клана. Своего Сарафа.

Его глаза холодеют. Смертельно.

Плотина моего тщательно возведенного спокойствия прорывается, и меня затапливает тревогой. Он меня убьет.

– Нет, – быстро отрицаю я. Это мой единственный вариант. Но откуда он знает о связи?

Отец разочарованно качает головой.

– Ладно, да, – выпаливаю я. – Я вышла за Тристана. Но только по необходимости. Я умирала от отравленной стрелы, и он спас мне жизнь. – Слезы душат мой голос. – Вот только из ужасных обстоятельств вышло нечто поистине прекрасное. Я люблю его, отец. Подумай о том, что такой союз принесет мир между нашими народами.

– Я не хочу мира! – ревет он. А потом придвигается ближе и понижает голос. – Ты никому не расскажешь, что вышла за эту свинью из Кингсленда. Это ничего не значит. Завтра мы сыграем твою свадьбу с Лиамом.

Мое облегчение оттого, что он не накажет меня прямо сейчас, быстро сменяется тревогой.

Я сделала свой выбор, и это не Лиам.

– А если я откажусь?

– Не откажешься. – Отец изучает мое лицо, прежде чем продолжить. – Кланам нужно прекратить распри. Им нужен преемник, которого они поддержат. Без этого мы на пороге клановой войны. Ты этого хочешь?

– Я хочу, чтобы меня не использовали как пешку ради твоих амбиций. Лиам заслужил свое положение следующего Сарафа. Дважды. Прояви почтение. Сделай его Сарафом сейчас, если надо.

В его глазах вспыхивает негодование от моего неуважения. Я отодвигаюсь подальше на кровати и заставляю себя говорить спокойно:

– Я не хочу нести единство в кланы, если его используют для нападения на Кингсленд.

У отца темнеют глаза.

– Хотела бы, если бы знала правду.

– Так расскажи мне правду, – умоляю я. – Что они сделали? Каковы их преступления? Потому что они не помнят ничего про первую резню и настаивают, что никогда не убивали нас на нашей земле. Для них мы агрессоры. Я видела доказательства у Тристана в памя…

Я обрываю слово. Слишком много сказала.

Его губы сжимаются в тонкую линию.

– Он показал тебе свои воспоминания. – На его лице вспыхивает ярость. – Понятно.

Наступает тишина.

– Что они сделали? – снова умоляюще спрашиваю я.

– Приняли старый мир, – рычит в ответ отец. Похоже, он сражается с чем-то внутри себя, потом его взгляд устремляется вдаль. – Нам дали шанс начать заново. Перезапустить все, что пошло не так, против естественного порядка вещей. Это был дар – я говорил Фаррону, а они все это вышвырнули в мусор.

Я поднимаю голову, сомневаясь, что правильно расслышала. Он говорил с Фарроном? Когда?

– О, а ты не знала, что я был одним из них?

– Что?.. – шепчу я.

Отец качает головой.

– Почему я не удивлен, что Фаррон скрыл от сына свою самую постыдную тайну? Значит, ты узнаешь всю правду. От меня. До того как упали бомбы, коррупция старого мира разрослась гораздо больше того, о чем я говорил тебе на уроках. Это было такое зло, что я отказался сажать здесь хотя бы одно его семя.

Отец склоняет голову и медленно вдыхает, а потом хмурится, поднимая подбородок.

– В старом мире не было места для таких мужчин, как я. Сильных. Рожденных вести слабых и слабый пол, женщин. Они предпочитали неумех. И неважно было, за какую работу я брался или какую женщину преследовал: система, люди – все это настраивалось против меня, и мне отказывали снова и снова. Мои сильные стороны ничего не значили. Их не заботило, что делало меня особенным. Хуже того, их женщины были такими манипуляторшами, что разыгрывали соблазнение только затем, чтобы меня отвергнуть. Они получали удовольствие, оскорбляя меня, называя слишком безобразным. Слишком агрессивным. Всегда слишком агрессивным. – Он тычет в меня пальцем. – Но я бы не становился враждебным, если бы они только слушали меня.

Отец поворачивается и смотрит в окно.

– Когда мир пал, меня в первый раз стали по-настоящему уважать. Мои мучители потеряли преимущество, ведь их деньги были бесполезны. Их автомашины и высотные дома превратились в пепел. Чтобы жить, надо было сражаться, а я… был в этом очень хорош. Я приветствовал новый порядок, пусть даже мне было трудно и… временами одиноко. К тому времени, как я пришел в Кингсленд, я годами не видел целых зданий. Или цивилизованных людей – какими они оставались там поначалу. Это было живительно. Но у них были проблемы с безопасностью, так что я помог им построить электрическую ограду.

Этого не может быть.

– Потом я встретил женщину. – Он умолкает и сглатывает. – Она прибыла с первой волной. Представительница семьи основателей. Очень высокая, но кроткая. Покорная, как и полагается, или я так думал. Семь дней спустя я убедил ее выйти за меня, думая, что наконец-то нашел подходящую жену. – Его лицо напрягается, будто от боли. – Я же сказал… я точно знаю, что нужно, чтобы рана с шеи Тристана появилась на твоей.