Я прекращаю дышать.

– Но традиции старого мира вернулись и стали преследовать меня. Фаррон Бэнкс крал у меня, чтобы разделять украденное со слабыми и ленивыми. Животные, еда, инструменты, даже мой труд – мне ничего не принадлежало. Я не мог выбирать, где жить, а когда выбрал, меня наказали. Опять пошли отказы, особенно когда речь заходила о любых руководящих постах. Стоило моей жене решить, что она станет солдатом, ей позволили. – Он издает жестокий смешок. – «Ты же можешь исцелить ее связью, – говорили они. – Она будет в безопасности». Она не послушалась меня, проигнорировала мой запрет и была жестоко убита бродягой за пределами ограды. – Он умолкает и тяжело дышит через нос. – Все пошло не так, потому что меня отказались слушать.

Шок от его признания подобен землетрясению. Основание всего, что я якобы знала, рушится. Мне врали всю мою жизнь.

– Так что я поджег их больницу и ушел оттуда как вождь восстания против старого мира.

Я не дыша вспоминаю лицо Энолы, когда она рассказывала, что их настоящую больницу сожгли. Она даже не смотрела на меня. Вот почему.

Она подумала, что я ей не поверю? Что я слишком глубоко увязла, чтобы услышать правду? Возможно, поэтому она сосредоточилась на том, с чем мы были согласны, – на мире. На прекращении войны.

– Мой народ должен был стать иным, – продолжил отец. – Лучшим. Обществом, где сила определяет, кто главный, и правильным людям отдаются соответствующие роли. Мой способ давал справедливый обмен, богатство и власть любому мужчине, который этого хотел, – если он готов был за это сражаться. Пять сильнейших должны были надзирать за кланами, а я был бы не только вождем изначального клана Ханук, но и главой над всеми ними, чтобы никто не мешал моим замыслам и плану заставить Фаррона заплатить.

– Так все это – вообще все – было ради мести? – неверяще шепчу я.

– Ради того, чтобы спасти поколение. И наказать их за то, что они позволили совершить этой коррупции. – Затем его жесткая поза дает трещину, когда он пожимает плечами. – Лучше всего было использовать против них собственную теологию. Их политика делает их немощными и бессильными. Десятки лет мы могли наносить удары, как шершни, причиняя боль, пока они отказывались поднимать клинок первыми или жечь своих предателей. Они задумаются о насилии, только если мы войдем на их территорию. Это убого – и собственные решения их уничтожат. Медленно. Мучительно. Как и старый мир. – Он выдыхает. – О судьбы, как же хорошо наконец-то рассказать всю эту историю вслух после стольких лет.

Я с нарастающим ужасом смотрю, как на его лице проявляется удовлетворение. Так никто не знает… Хотя Тристан был прав: Кингсленд действительно выказал невероятную сдержанность, никогда не нападая на нас на территории кланов.

Но тогда кто в ответе?

В моей памяти вспыхивает костяшка, свисающая с шеи Джеральда. Костяшка пальца. Я ахаю, и мир мой кренится еще сильнее.

На ум снова приходят слова Лиама по поводу Джеральда. «Он стал вроде как помощником твоего отца, выполняющим всю грязную работу».

Все убийства. Все пытки. У меня учащается дыхание, пока я пялюсь на отца – единственного человека, которому нужно было, чтобы кланы ненавидели Кингсленд. Единственного, кто получал власть и авторитет от своего народа, живущего в страхе. На нас нападали не бродяги.

– Все это время это был ты?

Я думаю о том, как мы пришли в ужас от Кингсленда, найдя наших животных обезглавленными. Но что любопытно: оставленные туши еще можно было употреблять в пищу. Я вспоминаю показания солдат, переживших нападение: они всегда были одни, когда на них нападали из засады и ослепляли. Разве трудно было Джеральду убедить их, что он из Кингсленда, если они его не видели? Я с отвращением прикрываю рот ладонью.

Харпер, один из изувеченных солдат, был известен тем, что высказывался прямо.

Как и Андрус. И Тиг.

В голове проносится новая ужасающая мысль. Если отец готов калечить и убивать, лишь бы усмирить несогласных, то что еще он сделал, чтобы сохранить власть? Неужели это настоящая причина, почему нас учили бояться старого мира, их книг и независимого мышления? Религии? О небеса, так вот почему у нас в кланах практически нет пожилых людей, которые помнят традиции старого мира?

Наверняка этим дело не ограничивается. Если он считал книги вратами в старый мир, наверняка так же относился к водопроводу и электричеству. Еще один шаг по скользкой дорожке, верно? Моя рука поднимается к горлу, я будто задыхаюсь. Все эти предполагаемые набеги на наших торговцев, страх, который он внушал нам ловушками в припасах, – он намеренно подавлял наш прогресс, чтобы держать нас в средневековье. Для него это был способ сохранить власть.

Мое тело сотрясает дрожь.

– Но ты убил Фаррона. Когда же пресытишься местью?

– Даже из могилы Фаррон победил в последний раз, ведь так? – отзывается отец.

Мой взгляд резко возвращается к его лицу.

– Моя дочь не может быть замужем за его сыном, рожать его внуков и носить его фамилию. Это мое наследие. Он не вторгнется в мою семью. – Отец бьет ладонью по бревенчатой стене. – Ты выйдешь за Лиама завтра днем.

Мое лицо вспыхивает от гнева.

– Ты уверен, что хочешь так быстро выдать меня замуж? А если тебе понадобится еще пару раз предложить меня Джеральду? Потрясти, как морковкой, перед этой гнусной мразью, чтобы получить все, чего хочешь?

Вспышка чего-то похожего на отвращение сверкает в его глазах.

– Я бы никогда не оставил тебя с ним. По крайней мере, надолго. Если бы он не был нужен мне для битвы с Кингслендом, я бы уже давно от него избавился. А теперь Джеральд убил двоих моих людей, и я хочу, чтобы он сдох. Я докажу, что он убийца, и он не доживет до конца недели.

Какая ирония – в попытке создать общество справедливее и равноправнее, чем Кингсленд, ему приходится убивать, чтобы оставаться на вершине.

И манипулировать своей дочерью.

Я начинаю качать головой, сперва медленно, а потом все быстрее.

– Нет. Я с этим не соглашусь. Я не выйду за Лиама, чтобы ты нанес последний удар Фаррону Бэнксу. И меня не используют, чтобы развязать несправедливую войну.

– Исидора. – Голос отца мертвенно спокоен. – Ты это сделаешь. Исполнишь свой долг перед народом.

Я вскакиваю на ноги.

– Как ты мог даже попросить меня об этом?! Я связана с Тристаном. Уж ты-то должен понимать.

Разве не эта самая несправедливость породила десятилетия его мести?

Лицо отца по-прежнему будто высечено из камня, и я от этого так злюсь, что могу взорваться. Ничто не заставит его передумать, даже мольбы.

Так не умоляй.

– Я тебя подставлю, – обещаю я.

Говорить с ним так – значит рисковать жизнью. Но боюсь, это единственный тон при общении с человеком, который уважает только силу.

– Отпусти Тристана и отмени помолвку с Лиамом, сделай все, чтобы установить мир с Кингслендом, – или я всем расскажу правду. Когда люди увидят, что умирают без нужды, что их сыновья и отцы мертвы из-за тебя, пути назад не будет. Сомнение разнесется, как лесной пожар. Ты потеряешь не просто поддержку парочки клановых вождей. Ты потеряешь все.

Я готовлюсь к взрыву насилия. Я уже видела его ярость – он просто никогда не направлял ее на меня. Но вместо этого его губы изгибаются в усмешке.

– То, что я впустил тебя в свой тайный мир, – это привилегия. Не заставляй меня жалеть об этом. Но позволь дать тебе урок по поводу шантажа, дочь: твои ставки всегда должны быть выше.

Что это значит?

– Прямо сейчас пленников перевозят в Ханук. Тристану будут сохранять жизнь, пока ты держишь рот на замке и не выходишь за рамки.

На выходе из моей комнаты отец оборачивается через плечо.

– Считай это свадебным подарком.

Глава 33

Глава 33

В моей комнате царит та самая прохлада, какая всегда бывает по ночам в конце весны. Недостаточно холодно, чтобы тратить силы, разжигая огонь, и недостаточно тепло, чтобы было уютно.

Я заворачиваюсь в одеяло, подхожу к окну, через которое Лиам совсем недавно помогал мне выбраться, и откидываю защелку со ставен. Деревянные плашки распахиваются, как дверь, – такие примитивные по сравнению с идеальными стеклянными окнами в Кингсленде.

Здесь все примитивное.

Даже я.

Именно в этом и состоял план отца.

Не могу не думать о том, насколько дальше я была бы во всех смыслах в моей жизни, если бы выросла в Кингсленде. Если бы мне не мешали получить более обширное образование. Не мешали свободно читать. Не мешали быть и делать то, что я хочу, – с тем, с кем хочу.

Теперь я понимаю, что меня намеренно держали, как растение в маленьком горшке, в нехватке солнца и воды, чтобы я не расцвела. Я приняла это. Вроде. Но сама мысль о том, чтобы теперь вернуться к этому, невыносима. Я выросла. Мне здесь больше не место.

Клаустрофобия затягивает тугую ленту вокруг моих легких.

Все развалилось так быстро. Что мне делать?

Освободить Тристана – это я понимаю. Я должна верить, что сама смогу сбежать, добраться до Кингсленда и – надеюсь – очистить свое имя.

Но после признания отца во мне горит неутихающий огонь возмущения. Ему не должно сойти это с рук! Он уничтожает столько жизней в попытке всех себе подчинить!

Свадьба была бы идеальным временем, чтобы высказаться против него, если Тристан сбежит. Там будут все вожди кланов. Я могла бы рассказать правду и предложить голосование, чтобы Лиам стал Сарафом.