Её тело, грубо рухнувшее на землю; боль, взорвавшуюся во мне так, будто острое лезвие вонзилось и в моё сердце тоже. Слезы, застилавшие взор, пока я заставлял себя сражаться, чтобы её труд не пропал даром, и держаться еще хоть немного — ради неё и её жертвы, зная, что на другом конце Мегиддо моя сестра лежит на земле во власти острой боли, испуская свои последние слабые вздохи.

Я старался не вспоминать, что не смог с ней попрощаться.

Что не помню, когда в последний раз касался её мягкой кожи или что последнее ей сказал; не помню причину, по которой мы смеялись в последний раз, или наше последнее объятие.

Я старался не думать о том, каким было её последнее воспоминание обо мне — в том страдающем и отчаянном состоянии; не думать о том, о чем она помыслила за миг до ухода.

О том, что она чувствовала, зная, что ей остались последние дни, последние взрывы смеха, последние объятия; что она чувствовала, проходя через всё это в одиночку.

У Хайме была та же реакция, что и у нас: он приоткрыл рот, и глаза его наполнились слезами.

Ника, казалось, почти всё поняла: она обошла меня и начала лаять на дверь, будто звала её. Будто велела ей показаться, говоря, что время разлуки затянулось и пора бы уже вернуться домой.

Я тоже хотел, чтобы она вернулась домой. Я опустился на колени рядом с её теплым тельцем и взял на руки, поглаживая по мягкой голове. Она начала поскуливать, всё её существо дрожало; она смотрела на меня своими огромными глазищами, влажными от слез, словно спрашивая о чем-то, на что у меня не было ответа.

— Ника, не плачь. Не плачь, пожалуйста, — прошептал я в сокрушении.

Я закрыл глаза и крепко прижал её к груди. Не я утешал её, а она — меня.

С Никой на руках я поднялся в комнату Арьи, и меня прошила острая боль при виде того, что всё там оставалось на своих местах. Это был крошечный уголок мира, в котором время застыло, не утекая сквозь пальцы, как песок; и от этого казалось, будто есть крохотный шанс увидеть, как она снова переступает порог.

Внезапно мне вспомнился один из наших последних разговоров. Тогда я не придал значения её словам — тревога и так пожирала меня изнутри.

— Почему ты оставила кровать незастеленной, а вещи в шкафу? — спросил я её тогда в замешательстве.

Она улыбнулась, надевая солнцезащитные очки и черную кожаную куртку. — Потому что мне не хочется уезжать из этой виллы с мыслью, что я сюда не вернусь, оставляя всё идеальным и безупречным, будто я здесь и не жила. Я хочу уйти с мыслью, что потом вернусь застелить эту чертову кровать и разобрать этот ненавистный чемодан.