Я не вслушался в её слова, просто пошел за ней вниз, продолжая задыхаться от предчувствий.

Она немного подшутила надо мной. Она прекрасно знала, что не вернется сюда, домой, и всё же до последнего надеялась, что её судьба совершит крутой поворот. Никто из нас так и не понял её приступов тревоги, натянутых улыбок, ускользающих взглядов и путаных фраз.

Я чувствовал такую вину за то, что упустил все эти детали.

Я осторожно присел на край кровати, боясь осквернить последние вещи, которых она касалась, не желая стирать последние следы её присутствия. Будто это могло унять мои страдания.

Я с яростью и болью закусил нижнюю губу; глаза мгновенно повлажнели, а дыхание сбилось.

Я видел самые важные моменты нашей совместной жизни, как финальную сцену какой-нибудь драмы, где смех звучит нежным фоном, а самые счастливые воспоминания непрерывно сменяют друг друга на экране, заставляя что-то надламываться в груди зрителей.

Я закрыл глаза. Я не мог не видеть её прекрасное лицо перед собой, пусть её и не было рядом, и ту нежную улыбку, которую она дарила мне — только мне.

В этот миг что-то внутри меня окончательно рухнуло, будто прорвало плотину, сдерживавшую горе, и оно затопило всё тело, утягивая на дно.

Я согнулся пополам, и беззвучный крик сорвался с моих губ; нежное лицо Арьи сменилось веселым лицом Меда, и моя боль удвоилась. Я не мог произнести ни звука, не мог никак выплеснуть то, что чувствовал.

Я не смог ей помочь, мне не было это дозволено.

Это останется навечно, даже спустя века — величайшее сожаление в моей жизни.

И единственный, кто мог меня понять, к несчастью, был одной из причин всего случившегося. Но я не находил в себе сил винить его; сама мысль о том, чтобы пойти против него и усилить его боль — которая наверняка была очень похожа на мою, — вызывала желание вывернуть всё содержимое желудка наружу.

Возможно, так ушли бы и страдания.

Я медленно поднялся и свободной рукой — в другой я всё еще сжимал Нику — открыл одну из створок её шкафа. Не глядя, схватил две её футболки.

Я спустился по лестнице, понурив голову, и, проходя через гостиную, заметил Данталиана: он всё еще сидел на ступенях во внутреннем дворике, опустив голову и сгорбившись. Когда я вышел и приблизился, он даже не заметил меня; он смотрел в пол остекленевшим взглядом, и мысли его были явно далеко.

Он вздрогнул, когда я бросил ему на колени черную футболку.

— Это Арьи, но, думаю, ты и сам знаешь. «69» — явно твоя затея. Она всё еще… — голос мой заметно притих. — На ней всё еще её парфюм.

— Зачем? — пробормотал он, вцепившись в футболку как в спасательный круг.