- Не надо было тебе сюда приходить, - скрипит оно.

- Я уже это поняла, спасибо. Скажи мне что-то, чего я не знаю, - развожу руками. – Игорь мертв, а вместо него ты. Кто ты?

- Много вопросов, собирательница.

- Не могу отказать себе в удовольствии, - киваю, все еще копаясь в памяти. Не понимаю, почему иной напротив ничего не делает. - Что ты за бес? Или ты демон? Зачем тебе Игорь?

- А тебе зачем?

Ну круто. Вот и поговорили.

Я нервничаю, потому что не понимаю, что происходит. От создания, зависшего в воздухе, веет адом так сильно, как будто он только что поднялся из преисподней. Ад сочится из каждой его поры, из одежды, из кожи, он в словах и этих судорожных подергиваниях пальцев. И он похож на… на то, чего я уже касалась, на то, что было оставлено вместо душ в мертвых ведьмах. И я не хочу снова касаться этого.

Тварь в воздухе не порождение ада, она порождение чего-то другого, чего-то более темного и старого. Но что может быть древнее, старше?

- Чего ты хочешь?

- Забрать то, что принадлежит нам. То, чего вы нас лишили. И следующей будешь ты.

- Мне все стало предельно понятно, - киваю с дебильным видом. Я хочу его разозлить, я хочу, чтобы он показал себя, продемонстрировал то, что таится под запахом смрада и тлена. Понять бы еще как. Кажется, что мои попытки забавляют… это. А еще я не понимаю, чего он ждет. Почему продолжает со мной говорить, почему не нападает, хотя давно бы уже мог. Жужжание в теле, кажется, стало немного громче. – Вот только… в этом мире тебе не принадлежит ничего.

- Тут все наше, - тянет тварь, снова двигая челюстью словно она на шарнирах, словно он не знает, как ей пользоваться. Еще один скользкий, блестящий сгусток вываливается изо рта на крышу, новые трещины ползут по лицу и шее. Он вытягивает голову, подаваясь ко мне, и на миг я вижу черные, вздувшиеся вены. В волосах цвета мышиной шерсти что-то шевелится, что-то белое. – Мы спали. Но они нас разбудили, и мы пришли забрать свое.

- Я не твое.

- Наше. Ты наше. Очень долго и очень давно. Тебя отдали нам, через тлеющие угли и собственную грязь. Кто не его, тот наш.

Он поворачивает голову сначала направо, потом налево, и моя собственная взрывается болью. Обжигающей и горячей, как кипяток, как те самые угли, о которых он говорит.

Взрывается с такой силой, что я сгибаюсь пополам, скулю, зажмурившись и зарываясь пальцами в собственные волосы.

Вот почему он не нападал. Он крошил то, что навесил на меня Зарецкий.

- Я нейтральная, - шиплю, собирая себя по кускам. Перед глазами все плывет, мир качается и штормит, хочется рычать и рвать.