И уже начало пировать, а значит, мне достанется меньше.

Я двигаюсь быстрее, иду на запах. На сладкий запах страдающей души. Страдания – это хорошо, они очищают. Боль и страх тоже очищают.

Чем больше душа боялась при жизни, чем больше страдала, чем больше боли испытала, тем она насыщеннее, даже если не особенно сильна.

Этот был трусливым при жизни, слабым, часто слишком осторожным, волновался за свою шкуру.

Не помогло.

Все равно попался. И теперь барахтается, как муха в молоке. 

А это, то, что правит здесь, отрывает от него по кусочку и пожирает, смакуя каждый миг, потому что гораздо голоднее меня.

Я двигаюсь на запах, двигаюсь на чувство страха и серый оттенок света души. Страх пахнет перцем, боль – уксусом. Это сладкие дразнящие запахи. И даже мухи мне не помеха, хотя они жалят и лезут, пытаются забраться в пасть.

Они тоже голодные, как и их хозяин.

Это… сопротивляется: давит, отталкивает, пробует избавиться, дергает за загривок и хвост, кусает моими старыми страхами, дергает моей старой болью. Но там душа, душа того мерзкого мальчишки, там, дальше, и я иду к ней, заберу его душу, как уже делала когда-то, потому что, если адский пес взял след, его можно только убить. Убить меня у этой твари не хватит силенок. Не сейчас.

Сознание странно и резко переключается между мной-собакой и мной-человеком, как будто кто-то бездумно щелкает кнопками на пульте. Я теряю в скорости из-за этого, двигаюсь медленнее, чем могла бы, потому что мне требуется какое-то время на осмысление каждый раз, с каждым новым нажатием долбанной кнопки.

Это тоже это… Это оно делает.

Но я бегу, все еще бегу.

Запах все ближе, все слаще. Страдания души такие вкусные, что я замираю на миг, а потом снова ускоряюсь. Нельзя медлить или мне совсем ничего не останется, ни кусочка, ни намека.

Чем ближе я подхожу, тем больше мух, тем яростнее и темнее то, что под ними. Древнее, живое, зловонное, вместилище всех пороков человеческих.

Еще несколько рывков и я наконец-то вижу душу, она облеплена мухами так плотно, что из-за них ничего не видно, только серо-сизые мелкие крошки на черном полотне, как частички пыли. Это остатки души, крошки хлеба, падающие под царский стол. Душа на расстоянии броска от меня. И я почти готова сделать этот бросок, когда меня за загривок тянет с такой силой, что я валюсь на спину, почти купаюсь в раздавленных внутренностях скользких личинок, моя морда в черной, густой жиже. И эта жижа толкается мне в пасть, не просто пробует просочиться, именно толкается, пробует разжать стиснутые челюсти.

Нет.