Зарецкий смотрит долго и внимательно, а потом моргает и возвращает осмысленный взгляд к моему лицу. Но снова почему-то хмурится.

- Что?

- У тебя царапины тут, - он проводит пальцем вдоль щеки, - и здесь, - над бровью, - на шее, - касается моего горла.

- Это просто царапины, они…

- Эй, ребята, - окликает нас Волков, не давая мне договорить, - я понимаю, что вы никак не отлепитесь друг от друга, но давайте позже. Зарецкий, у тебя тут труп пятилетней давности по среди бара. Учитывая специфику контингента, всем, скорее всего, будет срать, но ровно до того момента, пока он не начнет гнить и вонять.

Арон кривит уголки губ. Касается коротким поцелуем и поворачивается вместе со мной к Гаду, прижимая спиной к себе. Я понимаю, что разговор еще не закончен, что Зарецкий явно не успокоился до конца, но, по крайней мере, теперь он готов действительно сосредоточиться на Алине и Амбрелле.

- И ты сейчас, конечно же, расскажешь мне, что с ним делать? – фыркает Шелкопряд. – Я готов внимать.

Что-то сверкает на дне змеиных глаз: раздражение и одновременно сожаление, щелкает зажигалкой Саныч, комкая пустую пачку в кулаке. Косится из угла раздраженный Ковалевский – мы с Аароном ему как серпом по яйцам.

И пока суровые мужики собираются сурово меряться яйцами и остроумием, я выскальзываю из рук хозяина «Безнадеги», делаю еще глоток глинтвейна – чтобы оттянуть момент – и все-таки подхожу к трупу на полу. Мне не дает покоя ее «дыхание», или что оно такое, ощущение Алины как живой, кровь на губах.

Я сажусь на пол рядом, позволяю псу приблизиться к девчонке, рассмотреть, обнюхать. В этом теле… внутри, сжатые в комок, сплетенные и кричащие от боли, дрожащие от страха души ведьм и собирателей, остатки некогда сильной гончей ада. Нет. Не остатки, ее следы… Не понимаю.

Я покрываюсь гусиной кожей, волоски на затылке становятся дыбом.

Вот на что ушла энергия эгрегора: не на марионетку, не на сдерживание призраков внутри больницы, не на прятки и игры с Советом и Игорем, а на то, чтобы склеить, сцепить души между собой, создать единое из множества. И от этого колотит.

Какой же колоссальной силой обладает тварь?

Я касаюсь пальцев дочери Озерова, и тело тут же скручивает, прошивает болезненной судорогой, крик в горле удержать удается лишь чудом.

Это яд, концентрированная отрава. Но, помимо всего прочего, это воспоминания. Отравленные, но они все еще там. Яркие, громкие, все еще на удивление свежие, как будто это было вчера, как будто все произошло вчера, а не пять лет назад.

Голова откидывается назад, рот раскрывается, чтобы вобрать больше воздуха, глаза смотрят в потолок, но я ничего не вижу. Не вижу балок и перекрытий, желтых потеков и разводов. Передо мной другие картинки: черно-белый хоровод из чужих воспоминаний, жизней и смертей. Как всегда, момент смерти я вижу четче всего. Марионетку тоже вижу. Ну или почти.