- Эли? – Аарон смотрит так внимательно, как будто понимает. Хотя… черт его знает, может и понимает, может даже знает наверняка. Я не удивлюсь, если о многом он уже успел догадаться сам, если не обо всем. И это вызывает болезненную, неровную улыбку на моих губах. Слишком похоже на истерику.

- Ты ведь понял, да? – я утыкаюсь лбом куда-то в район его ключицы, не могу даже рук поднять, чтобы обнять. Мне сейчас плевать на Волкова, на Саныча, на Ковалевского. Я поняла, что устала, что вымотана настолько, что мне, блин, хочется «на ручки». Желательно к Зарецкому.

- Про те символы и Игоря? Про финикийский-не-финикийский? – тихо спрашивает падший.

- Угу.

- Понял. Как только ощутил в Алине пса. В ней – ведущая собака, да, Лис? В ней?

- Была, - отвечаю еще тише, чтобы вообще никто не услышал.

Мне очень плохо. Это… как болото, я не хочу туда лезть, но проблема в том, что я уже там, увязла по самую шею в чужих эмоциях и никак не могу выплыть.

- Саныч, Ярослав, давайте ко мне в кабинет. Вэл, принеси… чай с медом и лимоном. Только нормальный чай, - бросает Зарецкий и прижимает меня к себе.

А через миг я у него на руках, в его кабинете, в его кресле. И пока остальных еще нет, падший шепчет куда-то мне в волосы, целуя в висок:

- Упрямая девчонка, Лис. Давай я разгоню всех к чертям собачьим, пошли домой. К Дашке и Вискарю.

И мне очень хочется согласиться, но я понимаю, что у нас не так много времени, чувствую, что надо торопиться. Ховринка так просто не отпустит теперь никого из нас. А в том, что я узнала, возможно, есть что-то, что поможет с ней справиться.

- Нет.

- Эли… - он вздыхает. И в этом вздохе снова все его мысли обо мне и моем «несносном поведении». А в руках Зарецкого тепло и почти хорошо, вот только все еще горько и мерзко. И вряд ли кто-то поможет мне с этим, кроме меня самой.

- Сразу после того, как я расскажу. Мы пойдем домой сразу после того, как я расскажу. Нам всем нужен отдых. Только с телом Алины нужно будет что-то решить. Не думаю, что разумно оставлять его посреди «Безнадеги».

- Думаю, что как раз самое разумное – закрыть его в «Безнадеге» и саму «Безнадегу» тоже. На время.

- Если таково твое решение, - мысль кажется разумной теперь. В конце концов бар – почти такой же эгрегор, как и Ховринка.

А за дверью уже слышны шаги, и я больше ничего не говорю, набираюсь сил, слушая тишину и дыхание Аарона, собираюсь с мыслями, пытаюсь понять, ничего ли не упустила.

Говорить начинаю только тогда, когда в моих руках оказывается кружка с чаем – я не люблю чай, но Зарецкий в этот раз понял меня саму, лучше меня – а Волков и Литвин – на диване.