А я все еще бестолково хлопаю глазами. Потому что… Аарон, черти бы его подрали, падший, и уж кому-кому, а ему точно не стоит соваться в… туда. Впрочем, никому из нас не стоит, светлых среди нас…

- Сколько у тебя светлых, Саш? – спрашиваю и по выражению рожи понимаю, что лучше бы не спрашивала, потому что ответ мне явно не понравится.

- До Пустыни несколько сот километров, Элисте, - забивает последний гвоздь в крышку гроба моей нелепой надежды Гад. – Даже если их было бы достаточно… ты бы согласилась ждать, пока они соберутся?

- Нет, - качаю головой.

- Что такое Пустынь и кого мы можем взять с собой? – я поворачиваюсь с Литвину. Но он на мой вопрос не реагирует. Бросает короткое «ждите» и мерцает. Появляется через несколько минут, оставляет в баре двоих парней Волкова и снова мерцает.

- Пустынь – храм, Громова, - снисходит до объяснений Волков между короткими приветствиями. – Мужской монастырь, очень старый, очень сильный. На месте Зарецкого я бы точно потащил Алину туда.

- Насколько далеко он от Москвы? – хмурюсь.

- Как и сказал Саныч, - в этот момент Литвин снова появляется в баре, оставляет еще двоих и опять мерцает, - около сотни, наверное, плюс-минус. Что тебя опять не устраивает?

- Все, - огрызаюсь и отворачиваюсь от Гада.

Это глупо, нам надо вместе работать, но я заведена, и ответы Волкова мне спокойствия не добавляют. Сейчас мы с Алиной-Бемби соревнуемся. И фора нам бы не помешала. Но я не могу быть уверена в том, что она у нас есть, в том, что была. Внутри девчонки ведущая гончая и часть Ховринки. И невероятно сложно представить на что они способны, что могут. Когда свора была на пике…

Литвин снова появляется в баре, на этот раз один. В зубах очередная сигарета.

- Давал указания, - поясняет иной, оглядывает присутствующих. Хмурится. – Нас мало, но я больше не вытащу, если что-то пойдет не так. Кавалерию ждем через сорок минут, обещали гнать, как будто за ними гончие ада гонятся.

- Ха-ха, - хлопаю я в ладоши.

Саныч отдает мне честь и тут же протягивает руку.

- Держитесь за папочку, - тянет придурковато-ласково, и я касаюсь горячих пальцев, давя нервный смешок. Все еще хочется прибить Зарецкого, все еще хочется плеваться ядом во всех окружающих, в том числе и в Саныча.

Саныч мерцает, стоит Гаду коснуться его плеча. Хмурые рожи и тишина, как очередной удар по нервам.

Глаза я открываю возле… очевидно того самого монастыря. Тут несколько храмов, низкий вытянутый дом слева, похож на студенческое общежитие, где-то справа и немного в глубине плещется вода, в графитовом небе купола храмов кажутся такими же графитовыми пятнами, под ногами лужи и камень, на клумбах жухлая трава и гнилые листья, а впереди ступеньки и распахнутая настежь, сорванная с верхних петель деревянная дверь, как синяк, как ранение на теле охровой церкви. Все сумрачное, тусклое и холодное. Только крест блестит фальшивым золотом в хмурой серости.