Я захожу в комнату к Данеш и Мизуки, бужу, говорю, что жду их внизу, и спускаюсь в гостиную. Мне надо знать, что делал ковен с Алиной в деталях. Возможно, это поможет.

Взгляд натыкается на бомжа на подоконнике. Он смотрит своими огромными глазищами, дергает ушами, перебирает лапами.

«Мя-я-я-я», - тянет черномазое чудовище.

Вот она, другая сторона Лис, в этом коте, в потрепанном комке шерсти, успевшем немного отъесться и совершенно точно освоившемся в новой сытой жизни. Чудовище все еще страшно, как смертный грех, все еще кажется вываленным в грязи, все еще мелкое и стремное. Но уже без соплей и настороженного, полного недоверия взгляда.

- Жрать не дам. Дашка тебя покормит, - качаю головой и провожу между ушами монстра.

У той Лис тоже был кот, тоже дворовый, настоящий бандит. Он ловил крыс и мышей, гулял гордо и деловито по маленькому двору и чувствовал себя настоящим хозяином жизни.

Теперь я помню.

И кривлюсь, потому что в этих воспоминаниях на удивление боли столько же, сколько всего остального, и они на удивление не утратили своей силы и власти надо мной.

Бомж мурчит, подставляя вытянутую треугольную башку под пальцы, выгибая спину.

- Ты тоже перерождение, Вискарь?

«Мя», - говорит кот очень лаконично, жмурится и щурится от моих прикосновений. И я смеюсь, хочется хохотать в голос, на самом деле, но приходится сдерживаться, чтобы не перебудить весь дом. День обещает быть… интересным.

- О чем ты хотел поговорить? – раздается сухой голос Данеш за спиной.

Я провожу еще несколько раз по башке кота – у него на удивление жесткая шерсть – и поворачиваюсь к ведьме, все еще улыбаясь. Она в кресле, за ее спиной Мизуки, со своей черной гадюкой или что оно там такое, обе зябко передергивают плечами, почти синхронно. Удивительное единодушие.

- Расскажи, что именно вы делали с Алиной. Мне нужны детали, все подробности ритуала и слова заговора, если он был.

- Зачем тебе? – щурится казашка, тут же насторожившись и подобравшись. Сейчас в ней больше от торговки на рынке, чем от верховной.

- Данеш, - качаю головой, и восточная недовольно поджимает губы.

- Ты не меняешься, падший, не становишься умнее.

- Эталон неизменен, ведьма, - пожимаю плечами. – Говори.

- Мизуки, - поворачивает голову казашка вбок, - расскажи ему, - и откидывается на спинку, прикрывая глаза. Когда-то давно Данеш поражала силой и яростью, теперь поражает холодностью и рассудительностью – очевидно, годы берут свое.

Японка кивает, касается рассеянно черной чешуи твари на плече и начинает говорить, стараясь не смотреть на меня. Мизуки меня боится, боится моего дома, «Безнадеги», Элисте. Что заставляет меня на миг задуматься о том, стоит ли оставлять ее так близко к Лебедевой.