Я делаю вдох, давлю рычание и срываюсь к двери, не замечаю и не слышу ничего и никого, даже если кто-то что-то и говорит.

До входа всего несколько метров, и я не фиксирую момент, когда оказываюсь внутри, протискиваясь мимо кого-то из парней Волкова. Они сейчас все одинаковые: черные берцы и черные куртки, скупые движения и тихое дыхание.

В храме темно, душно, пахнет ладаном, миррой, елеем и свечным воском. Внутри церковь кажется больше, чем снаружи. Нет ни одной зажженной свечи, только в воздухе как будто распылен сизый дым. Он не двигается, просто висит, как туман, просто есть, неплотный, зыбкий.

Это тлеют крылья Зарецкого.

Он прижимает к полу извивающееся, дергающееся, истекающее черной мутью… тело огромного пса, непонятно и нелепо сохранившего черты лица Бэмби. Тварь скалит гигантские клыки, и вязкая гнойная слюна стекает из пасти, шипит на полу и коже Аарона, разъедая камень и плоть.

У стены, прямо в центре, бьется в судорогах тело Алины, и вздувается на нем кожа, клацают челюсти, детские ноги сучат по дереву. У трупа сломана в нескольких местах нога, нет правого уха и нескольких пальцев.

Зарецкий ранен, одежда на нем изодрана, серебристая кровь струится по ногам, блестит каплями на виске, на разбитой губе, на руках следы клыков, одно из крыльев сломано и… все они тлеют. Дымятся черные, как ночь, перья, каждое из которых словно завернуто в тонкую пленку из света.

Он не прощает ошибок. Он жесток.

И на своей собственной коже я ощущаю покалывания, острые щипки, колючие прикосновения света. Гулко и недовольно рычит внутри меня гончая.

- Именем Отца, - плюет в морду твари Аарон, крепче сжимая извивающееся тело.

Но оно дергается, извивается и все-таки вырывается из захвата, собака наваливается на Зарецкого, в следующее же мгновение оказывается сверху.

Крак!

Эхом, болезненным сухим звуком.

Ломается еще одно крыло, а гончая втягивает в себя скользкую липкую муть, собирает в извивающиеся жгуты вокруг собственного огромного тела, и кажется, что становится еще больше.

- Давай, - рычит оно, целясь в горло падшему, вцепившемуся ей в глотку до побелевших костяшек. – Грохни меня. И твоя шлюшка отправится следом, - скалится. Из-за клыков и ощеренной пасти разобрать слова почти невозможно, но я понимаю. Понимаю, потому что она – ведущая гончая, потому что я – часть ее своры. И становятся понятно все то, о чем говорила мне Ховринка, когда была в теле Игоря: все мы кому-то принадлежим, и я принадлежу главной гончей проклятой своры.

А Зарецкий замирает под псом, за моей спиной не слышно больше дыхания и шорохов одежды, и тварь победно воет. Вскидывает морду к куполу и воет, и звук этот пробирает до костей, выскребает из меня все, выворачивает наизнанку. Ломит кости, сводит мышцы, и трещит хребет, озноб прокатывается волной от затылка к пяткам, дрожат руки. Я смотрю на тварь и вижу в ней все гадкое, все грязное и отвратительное, что было в моей жизни. Слышу в голове тысячи голосов, криков и стонов, чувствую снова, будто впервые, каждую душу и каждую смерть. Брешь опять зовет из пустоты небытия.