— Ну, я, наверное, не точно выразился, — сказал Мёленбек. — Есть в тебе ца, много. Огня нет. Это как если в свече фитиль пальцами перехватить. Свеча-то вроде никуда не делась, а темно. Пока трут или уголёк не поднесёшь.

— То есть, я — свеча? И что же тогда трут?

— Время. Ты разве не чувствуешь?

— Не знаю.

— Алексей, поверь, — сказал Мёленбек, — мне нет смысла что-то от тебя скрывать. Сам-то подумай, секретарь. Тем более, я даю тебе лишний день побыть с родными и близкими. Разве это плохо? По-моему, это лучшее, что может быть в жизни. Всё, иди.

Он развернул Лёшку к двери.

— И когда обратно? — обернулся тот.

— Как в ойме сможешь выйти.

Мёленбек открыл дверь.

— То есть, в понедельник?

— Или завтра, ближе к вечеру. Я точно не знаю. Это ты должен чувствовать. Чей, в конце концов, это огонь?

— Мой, — вздохнул Лёшка.

— И хельманне возьми, — догнал его в прихожей голос Мёленбека.

— Блин!

Лёшка, уже обувший одну кроссовку, стряс её обратно. Влажный линолеум на полу едва не подвёл, заставив чувствительно приложиться к стене плечом. Комната. Хельманне, телефон, ключи и деньги. Кубик — в ящик стола.

Мельком Лёшка ещё раз осмотрел брошь. Хорошо бы действительно Кромваля вытащить, если он жив. Серьёзный мужик. Тёмный камень имел продолговатые грани и медную, кое-где позеленевшую оправу.

— Уходишь, Алексей-мехе? — застал его в дверях Аршахшар.

— Гугуц-цохэн, — развёл руками Лёшка.

Степняк прищурился.

— А вернёшься?