— Не будет. Где проходить?

— По центру.

Лёшка подошёл к стене вплотную. От кирпича пахло сухостью, мелом, теплом. Солнце его нагрело за день.

— Вы там смотрите? Показываю один раз.

— Погоди, — Тёмыч покопался во внутренностях плаща и достал смартфон. — Я тоже хочу зафиксировать момент.

— Вот этого не надо, — сказал, обернувшись, Лёшка.

Тёмыч помялся под его взглядом и убрал телефон обратно.

— Ну, как знаешь. Жалко.

— Сядь, — потянул его вниз Женька, который сам устроился на песке.

— Не хочу я сидеть! — нервно сказал Тёмыч. — Я постою. Метра четыре до стены, да? Лёха, можно поближе подойти?

— Не стоит.

— Ну, ладно, — Тёмыч обхватил себя руками. — Что-то меня знобит. А вы — жарко, жарко!

— Всё, я пошёл, — сказал Лёшка.

Ойме не подвело, привычно вобрало в себя, мазнуло по глазам золотом и отпустило прямо на изгиб тропки у помятого сиреневого куста с той стороны стены. Вернулся к друзьям он своими ногами, терзаясь глупостью только что совершенного поступка. Вроде бы — ого-го! А подумать — чего добился, дурачок? Славы на две недели? И вообще…

Зато повыпендривался.

За три или четыре секунды Лёшкиного отсутствия на площадке произошли перемены. Женька теперь стоял, а Тёмка, наоборот, сидел. Журавский был задумчив. Тёмыч смотрел на стену с отвалившейся челюстью.

Лёшку они оба заметили не сразу.

— Привет, — чувствуя себя донельзя глупо, сказал он.

Тёмка заторможено повернул голову и моргнул. Взгляд его метнулся к стене, а потом снова выловил друга из окружающего пространства. Видимо, наличие Лёшки рядом никак не могло совместиться с тем, где он, Лёшка, должен был находиться.

— Это как? — выдохнул Тёмыч.