— Время пришло, — шепчет Жиль де Рэ.

— Ты сумасшедший, — наконец выговаривает вампир. Ярость, жалость, смущение… так много человеческих чувств. Это было бы так просто: утолить голод и выпить этого человека. Не задумываясь о последствиях. Но теперь он понимает, что эта встреча — критический узел его судьбы. Теперь он знает, что должен сказать. — То, что ты описал, это действительно впечатляет. Но в тебе нет величия, чтобы вместить это великое зло. Ты ничтожный человек. Жиль. Ничтожный и жалкий. Я от тебя отрекаюсь. Завтра ты не сгоришь заживо на костре. Ты отречешься и согласишься, чтобы палач тебя задушил. Они сочтут это чудом, что грешник раскаялся и спас свою душу. Но мы с тобой знаем правду. Твое спасение происходит от трусости. Теперь я понимаю. Ты сам запер себя в тюрьму своей непомерной гордыни. И твое «великое зло» — это лишь надпись на стене одиночной камеры… тщеславные слова, за которыми ты скрываешь свою мелочность и ничтожность. Ты развращал невинных и убивал беззащитных, Синяя Борода, но ты не тот человек, который достоин еще живым попасть в ад.

— Я люблю тебя! — кричит Синяя Борода.

— Тебе не хватит на это смелости. Ты пустой, в тебе нет ничего. Ты никто. Жалкий безумец. Ты меня любил, это правда. Но мне нечего тебе дать. Только это поддельное спасение. — Он умолкает. Ему больше нечего сказать.

Но Синяя Борода плачет.

— Ты все у меня отобрал! — кричит он. — Ужас и красоту моего видения! — Слезы текут по щекам этого чудовища в человеческом обличье. Все его тело сотрясается от рыданий.

Мальчик-вампир стоит и смотрит. Смотрит долго. Почему этот безумец плачет? Неужели отказ Жено вернул этому человеку рассудок? А если так… то не взял ли вампир чужое безумие на себя, как когда-то Иисус взял на себя все грехи мира?

Жено легонько касается плеча барона. И тут же отдергивает руку. Что он сейчас почувствовал… жалость? Неужели действительно жалость? Если безумие проявляет себя в человеке зверской жестокостью, возможно такое, чтобы в вампире — темном зеркале и отражении человека — оно проявлялось сочувствием?! Он снова пытается заговорить, но язык не ворочается во рту. Он как будто налит свинцом.

Похоже, теперь Синяя Борода вспоминает в бреду отрывки из своего прошлого.

— Раньше, — говорит он, обращаясь скорее к себе самому, — вокруг меня не было этой тьмы. Я помню, как Жанна д’Арк вела нас на Орлеан. Она была впереди атаки. Жалко, тебя там не было и ты не видел! Тебе бы понравилось, как сверкает оружие, когда — подобно серебряной рыбине — воин в латах на миг выпрыгивает из реки человеческой плоти и льющейся крови! Она повела нас в атаку, и я бросился следом за ней. В самое пекло. Солнце светило мне прямо в глаза. Оно обжигало… когда ее жгли на костре, свет ослеплял… с ней говорили святая Катерина и святая Маргарита, ты знаешь? Но нет… голоса, которые с ней говорили… это ей только чудилось. Она была сумасшедшая! Сумасшедшая! Иначе они бы ее не оставили. О этот слепящий свет… и я бросился следом за ней в безумие. Ослепленный! Ослепший! Как же она ослепляла! Но она сгорела. И в мире не осталось света. И мне пришлось выбрать путь тьмы. Но теперь безумие прошло… ко мне вернулся рассудок. Зачем ты пришел, ангел тьмы? Чтобы отобрать у меня мои последние иллюзии?! А ты… тьма рассеялась перед тобой… тьма отступила, теперь ты серый.