– Дыши медленнее, Ноэль, – посоветовал Мика, – а то голова закружится.

– Не могу, – произнес Ноэль, задыхаясь. – Она не о сексе думает.

– Если ты ведешь себя, как еда, то ты еда и есть.

Это сказал Тревис, стоящий за нами.

Я легла на пол, положив голову Ноэлю на сердце, рука ловила движения дышащего живота, такого мягкого… нежного…

От этой мысли мое лицо прильнуло к нему, скользнуло вниз, до грудины, до верхнего края живота. Так близко, что видно было, как он поднимается и опускается, щекой ощущалось. Я подняла лицо и поцеловала его в живот.

Он дернулся, будто я его укусила, и восхитительно хныкнул.

Я погрузила рот в мягкую, податливую плоть живота, забрала в рот сколько могла, не пуская кровь. Укусила сильно и глубоко, и мне вся моя сила воли понадобилась, чтобы оторваться от этой плоти, оставив ее целой.

Оторвалась и поползла боком, пока меня стена не остановила. Ощущение этой теплой и нежной плоти наполняло мне рот. Я ощущала ее, та память чувств, что еще долго будет преследовать.

– Скажи что-нибудь, Анита, – донесся спокойный голос Мики.

Я трясла головой.

– Еда, – прошептала я. – Всего лишь еда.

– Ноэль – всего лишь еда, – повторил Мика.

Я кивнула, не открывая глаз.

– Встань, Ноэль, – недовольно и сердито велел Тревис.

– Прости, – выговорил Ноэль.

Я наконец открыла глаза, увидела, как он поправляет рубашку. И никому не глядит в глаза, как после провала.

– Все в порядке, Ноэль. Огги и Пирс правы: Джозеф принимает только нижних.

– Он не нижний, – сказал Натэниел. – Иначе ему был бы приятен укус и опасность. Может быть, этого хватило бы, чтобы переключить тебя с еды на секс. – Натэниел пожал плечами. – Он слишком… правильный.

Когда-то я бы поспорила…