* * *

Зыскин задумчиво посмотрел в тот угол, куда показывала Коша, неожиданно увидел там нечто мутное, похожее на амебу и с ужасом отвел глаза. Кафе показалось ему чуждым и незнакомым. Мир пошатнулся, потянуло неприятным сквозняком. У Зыскина возникло стойкое ощущение, что ничего этого вокруг нет. Но самое странное, он чувствовал, что рассудка не потерял.

Зыскин мотнул головой. Пленка пропала. Его руки неуверенно вцепились в край стола. Стол был по-прежнему твердым.

Зыскин метнулся к барной стойке, взял две по сто, выпил все в одну харю и снова осторожно глянул в угол. Муаровая субстанция медленно ползала, описывая кривоватый круг. Зыскин поднялся к себе в кабинет, стараясь не смотреть по сторонам.

Оделся.

И ушел из кафе.

* * *

Коша подняла глаза на мутный квадратик туалетного зеркала. Домой. Забиться в нору и никого не видеть.

Поймала машину.

Добравшись до квартиры, сразу залегла в ванну. Стрекозьи глаза мыльной пены обступили по самый подбородок. Она долго вспоминала Мусю и смывала водой пьяные слезы. Бестолковая, податливая событиям и вожделениям Муся умерла. Коша вспомнила пальбу на мосту, веселые пьянки, бесконечные походы по улицам и проспектам…

Потом обдумывала слова Зыскина. Что-то в них было. Может правда — это и есть любовь, как с Евгением? Просто она не для нее? Может, все такую и хотят? Но она сбежала от Евгения не потому что он любил. А как раз наоборот. Разве любовь убивает?

Чижик…

Чижик не вызывал никакого желания обладать им в качестве физической единицы. Он был слишком нереален.

Она вздохнула. Пузырьки перед глазами с тихим треском лопались, пена проседала тающим снегом, и было грустно смотреть на ее хрустящую смерть. Опять свело судорогой весь желудок и в голове все сузилось в какие-то сумерки. Не понимая, что делает, она протянула руку к ножику, который торчал среди груды стаканов, сваленных в ванной неделю назад — на кухне уже некуда было складывать. Коша созерцала сверкающую решимость ножа и не знала, чего хочет. Возбуждала его опасная готовность расчленять плоть. Смесь стыда и вожделения заставили дыхание участиться. Под кожей мягкая, горячая фабрика, которая делала Кошу живой.

«Я ли — она, она ли — я.» — думала Коша, покачивая лезвием перед глазами и чувствуя боль несовершённых порезов. — «Почему она делает то, чего я не хочу? Где тот рубильник, который управляет этими пульсирующими пленочками и трубочками; кто заставляет сочиться меня соками и желаниями?»

Не умирать. Увидеть плоть изнутри, выпустить наружу содержимое трубочек. Не зависеть от эндорфина. К черту наркотики.