— Там, где суд вершит Христос Непорочный, ошибок быть не может, — надменно произнес брат Гизельберт и вновь устремил взгляд на сестру. — Это вы, миряне, вечно путаетесь, принимая зов плоти за глас вышней истины.

Ранегунда покраснела.

— Сейчас я как раз и хочу отклониться в сторону от обсуждения высоких вещей и привлечь твое внимание, брат, именно к зову плоти. Мы приехали на лошадях, а они нуждаются в отдыхе и кормежке. Мы просим тебя указать нам место для привязи или поляну, где они бы могли попастись.

— Лучше бы привязать лошадей, — перебил ее маргерефа. — День короток, а до крепости далеко. Время дорого, а на пастбище их придется отлавливать и седлать. Пусть постоят где-нибудь, но до того хорошо бы свести их к воде. — Он помолчал, ожидая, что ему скажут, и, ничего не дождавшись, добавил: — Мы кого-нибудь выделим для присмотра за ними.

Это было неслыханно. В большинстве монастырей лошадьми посетителей занимались послушники. Что он о себе возомнил, этот бывший герефа, а теперь настоятель обители Святого Креста?

— Пусть постоят, — выдержав паузу, уронил брат Гизельберт. — Брат Дионнис укажет вам место. — Он кивнул одному из послушников. — Во имя Господа нашего.

Юноша склонил голову и в знак повиновения подтянул орарь — расшитую крестами перевязь — к шее.

— Во имя Христа, — пробормотал он.

— Герент, — распорядилась Ранегунда, не оборачиваясь, — езжай за ним, а потом займись лошадьми.

— Слушаюсь, герефа, — откликнулся Герент, понуждая свою гнедую покинуть неровный строй конников, все еще остававшихся в седлах.

В воротах показались трое монахов. Они тащили массивный, грубо отесанный стол. Один из них, слегка задыхаясь, обратился к новому настоятелю:

— Куда его ставить?

— Перед воротами, — велел Гизельберт. — А чуть поодаль расположите скамьи для мирян.

Сидя в седле, Сент-Герман наблюдал за происходящим, и то, что он видел, не нравилось ему все больше и больше. Брат Гизельберт намеренно нагнетал обстановку, не проявляя должного уважения к маргерефе и унижая сестру. Такое начало ничего доброго не сулило, и Сент-Герман, положив руку на грудь, с тревогой ощупал написанное им ночью письмо. Он намеревался отдать его отъезжающим в Гамбург монахам, но теперь сомневался в успехе задуманного. Рядом шумно вздохнул сидевший на чалом мерине Эварт. «Вот настоящий счастливчик, — подумал вдруг Сент-Герман. — Помешательство тоже охватило его, но отступило, причем без малейших последствий».

— Что думаешь, иноземец? — спросил неожиданно Эварт. — Каково твое мнение? Чего нам от них ожидать?

— Печально видеть, что ваш бывший герефа столь пренебрежительно относится к своей собственной сестре, — сказал Сент-Герман.