— Произошла стычка? — продолжил допрос брат Гизельберт.

Ответил ему маргерефа.

— Не стычка, а битва, причем жестокая. С убитыми с обеих сторон.

— Тебя взяли в плен бандиты или датчане? — спросил, игнорируя стороннее пояснение, брат Гизельберт.

— Датчане, — почти прошептала Мило. — Их было чересчур много. Они захватили не только меня.

— Это случилось в начале или в конце схватки? — спросил зачем-то брат Эрхбог, хотя было ясно, что в его суждении ничего не изменится, каким бы ни был ответ.

— Ближе к концу. Датчанам удалось расколоть наш отряд надвое. Я оказалась в меньшей его половине, — ответила терпеливо Мило.

— И они увезли тебя с собой в Данию? — спросил брат Андах, пытаясь приободрить ее благожелательностью тона.

— Да. — Мило посмотрела на море. — В Данию. Да.

— И ты стала рабыней? — уточнил брат Гизельберт. — Вот почему тебя в первый раз заклеймили.

Она содрогнулась.

— Да.

— И какую работу тебе поручили? — спросил брат Андах. — Ты ведь что-то делала там, как рабыня?

На мгновение ветер утих, и до слуха собравшихся, заглушая плеск волн и шум леса, вновь долетело пение славящих Господа певчих.

— Я очищала очаг и соскабливала с котлов жир. — Голос Мило звучал совсем тихо. — Там были и другие рабыни.

— А что еще они требовали от тебя? — вкрадчиво поинтересовался брат Эрхбог. — Почему появилось второе клеймо?

На щеках Мило загорелись красные пятна, но выражение лица ее не изменилось: оно оставалось по-прежнему отстраненным.

— Они поступали со мной как с добычей, — сказала она после краткой заминки. — И с другими женщинами тоже.

— То есть пользовались твоей плотью? — бесстрастно спросил брат Гизельберт.

— Да, — отозвалась Мило. — Они сказали, что изобьют меня, если стану сопротивляться.