Аким смотрел на него, хлопал глазами и ничего не говорил.

Че Гевара повернулся и пошел своей дорогой. «Сынок, бля, – думал про себя Миха, – нашел, кого разводить».

Сейчас Миха ступал по нижнему городу, вовсе не предполагая, что уже совсем скоро, буквально через несколько минут, здесь, внизу, все же найдется, кому его развести. Дети, те самые сиротинушки-беспризорники, из-за которых Миха Че Гевара испытывал отвращение к себе и которых все-таки пришел забрать для еще одного, последнего видео.

Сначала он услышал их голоса.

– Преступление и наказание называется. Он что ж, книжек не читает?

– Да и потом, долю положено.

– Он у нас антиглобалист от криминала, ему плевать на понятия.

«Ну и темки на обсуждении у детей подземелья», – подумал Че Гевара.

До них оставалось не более ста метров. Но все же далековато, чтобы так отчетливо различать их голоса. Потом он услышал:

– Может, покажем его Гагарину?

– Он и так увидит.

– Чего увидит?

– Как и положено. Во что он там играется?

Че Гевара вдруг поймал себя на том, что искусственно замедляет шаг и что его правая рука ушла под кофту и успокоилась, лишь нащупав холодную сталь ствола за поясом. «Что за чушь?»

Теперь до них было не больше пятидесяти метров.

– Мировой оборот детского порно – два миллиарда долларов. Где наша доля, дяденька?

– Что-что?.. – пробубнил Миха, убеждая себя в том, что ослышался. Тут какая-то странная акустика.

30 метров. Его глаза уже давно привыкли к полутьме, образованной редкими лампочками, дающими тусклый багровый свет.

20 метров. Но одну фигуру он так и не смог различить. Крупный силуэт – то ли игра теней, то ли кто-то скрыт темной нишей у стены.

10 метров.