— Если ты потеряешься или испугаешься, найди полицейского или скажи кому-нибудь, чтобы тебя отвели домой за вознаграждение, — посоветовала Триста. — Сначала я не решалась отправлять тебя домой, опасаясь, что мистер Грейс навредит тебе, но сейчас его там нет. Он здесь.

— Я не боюсь, — яростно запротестовала Пен, дрожа под одеялом. — Я никогда не боюсь.

— Я знаю, — сказала Триста, потянувшись к сестре. Их объятия были короткими, холодными и влажными. — Иди. Быстро!

Приземистая фигурка в одеяле понеслась прочь, словно маленькое привидение, скользя по свежему снегу. «Прощай, Пен».

Триста осталась одна. С уходом сестры она почувствовала холод и странную легкость, Пен была сродни пальто — тяжелому, но согревающему. Триста не думая сбросила чужие туфли и оставила их в переулке. Снег обжег ее подошвы, она была живая, живая и ощущала это каждую секунду. Она открыла рот и попробовала снежинки на вкус, чувствуя, как они пощипывают язык и от них ноют зубы.

«Теперь некому больше судить меня, говорить мне, что делать. Не на кого производить впечатление, некого разочаровывать. Пришло время узнать, кто я такая».

Триста поискала глазами пальто женщины-запредельницы рядом с жаровней, на случай если потребуется маскировка. Но от пальто ничего не осталось, за исключением нескольких обугленных клочков и запаха горелых перьев. Она изучающе оглядела фасад пансиона, перепрыгнув с подоконника на подоконник, забралась на крышу и там нашла себе укромное место между дымовыми трубами. Камины топились, так что трубы были горячими. Не боясь замерзнуть, она могла наблюдать за улицей, невидимая на фоне неба. Она устроилась поудобнее, скорчившись, словно горгулья. Волосы были влажными от падающего снега.

С ее наблюдательного пункта снег казался широко раскинувшейся стаей белых хлопьев, колыхавшейся от малейшего дуновения ветра. Она смотрела, как он неустанно ложится на подоконники и пороги, с кроткой настойчивостью давит на проходившие по низу крыши водосточные трубы, готовые треснуть.

Время от времени на улице парами или тройками появлялись запредельники. Никто из них ее не замечал. Некоторые оставляли в снегу следы, как от раздвоенных копыт, будто оленьих, кое-где тянулись отметины от хвоста. Люди же попрятались, как будто чуяли чужаков. В пабах вдоль реки постепенно замерли звуки. Ни стук копыт, ни шум двигателя не нарушали установившееся молчание. Снег завладел всем.

В отдалении церковные колокола отбивали время, но их голоса звучали приглушенно и растерянно, словно у ночных стражей, потерявших в бурю свое оружие.