Изнутри она была гладкой и мягкой.

А лицо девушки – бледным. И волосы у нее синие. Яркие-яркие, как незабудки. Три прядки на челке – три параллельные линии, перечеркнувшие когда-то Глебову жизнь.

Темные брови. И светлые губы, слабо прорисованные на лице.

Он даже испугался, что это – настоящая Ева, но после понял – подделка. А еще сообразил, что это лицо он уже видел.

Это, но другое. Измененное возрастом. Усталое. Слегка оплывшее и изуродованное обвисающей кожей. Сейчас, после смерти, она растянулась, усугубив сходство.

– Раз, Ева, – сказал Глеб, пятясь к двери. – Два, Ева.

Они походили друг на друга, как мать и дочь, вот только был еще один человек, вписывавшийся в линейку родственного сходства. И этот человек, скорее всего, человеком не был.

– Три, Ева…

Девчонка сидела на кресле, слишком большом для нее.

Ноги не доставали до пола. Тонкие ручонки силились обнять массивные подлокотники, а макушка не дотягивалась до изголовья, и белесым корням симбионта пришлось спуститься. Они легли на плечи и впитались в кожу, оставив следами узоры белой татуировки.

Они сковали руки и ноги. И захватили голый живот живым корсетом.

Девчонка улыбалась. Из закрытых глаз ее текли слезы. Симбионт их подбирал.

– Ты тоже Ева? – Глеб взял ее на прицел.

– Я не Ева, – ответила девчонка, не открывая глаз. – У меня есть собственное имя. У всех есть имя. Меня зовут Айне.

Логичненько, черт побери.

– И какое ты поколение? Пятое? Двадцатое?

– Я не владею данной информацией.

Она все-таки посмотрела на Глеба.

Сучьи дети. Они же просекли, что ребенка убить сложно. А бессмертного – невозможно, если, конечно, ты не отмороженный психопат, которому насрать на будущую жизнь. Отбор на инфантилизм и здравый смысл. Оба решения в одном флаконе. Молодцы. Сработало.

А для невнявших инстинкту андроид имеется.