– А как бы мы его остановили?

– Дали бы ребенка твоей маме?

– Возможно.

– Ты же сказал, что она знала, как приструнить отца.

– Под этим я имел в виду, что, когда он бил ее, она давала сдачи, со всей силы.

– Ага. Не самый безопасный способ для ребенка.

– Согласен. Кто знает? Может, к старости он бы подуспокоился. Был бы жив, может, вслед за Риком обратился бы в реабилитационную клинику – вслед, потому, что он ни за что бы не решился на такой шаг сам. Моему младшему брату потребовалось бы постоянно донимать его этим, а Рик это умел. Он мог быть очень настойчивым: мог убедить отца отложить бутылку. Может, со временем мама бы тоже оттаяла. Но не думаю, что они согласились бы сходить к семейному психологу. Вот в чем загвоздка с усопшими. Они не только остаются такими, какими они были; они остаются такими, какими их видел ты. И неважно, что ты узнаешь о них после их смерти, насколько ты можешь понять их рассудком, – свои чувства к ним ты изменить не в силах.

– Я бы не была так уверена, – сказала я. – Сейчас я отношусь к отцу иначе, чем когда он умер.

– Нет, не иначе, – ответил Роджер. – Тебе кажется, что твои чувства изменились, но сейчас ты чувствуешь то, что чувствовала всегда. А то, что ты испытала после его смерти, было заблуждением.

– У меня есть все основания полагать, что уж свои-то чувства я знаю.

– Неужели?

– Да.

– Хорошо, хорошо. Мне пора возвращаться в кабинет. У меня еще много работы.

– Как и всегда.

– Но мне было приятно посидеть с тобой. Было приятно просто поговорить, а не ругаться.

Я встала, когда он взял со стола тарелку и отнес ее в раковину. Вино я давно выпила и думала, стоил ли мне налить еще бокал, но передумала. Когда Роджер уже почти вышел из кухни, я окликнула его:

– Роджер?

Он остановился.

– Да?

– Почему ты не видишь Теда?