В то время они планировали совместную пьесу «Замёрзшая глубина», повествующую о полярной экспедиции. До того как остановиться на этом сюжете, они перебрали кучу других, среди которых был, по крайней мере, один, вдохновленный той неназванной книгой. Сюжет был следующий: гордыня и эгоизм отца стали причиной раскола между ним и его сыном, который впоследствии погибает в Крымской войне. Отчаявшись, отец обращается к загадочной женщине – вероятно, цыганке, – и она обещает ему встречу с сыном. Эта женщина будет использовать духовную карту, сказал Диккенс; в книге, которую он листал, предписывалось использовать ее для того, чтобы привести мертвых из загробного мира обратно в наш. У мужчины будет дочь или племянница, которая будет противиться этой идее. И у этой дочери-племянницы будет поклонник, который совершит какой-нибудь доблестный поступок. Коллинз был заинтригован: он уже представлял, как будет писать жуткие сцены, но, как бы то ни было, они не смогли прийти к согласию по поводу концовки. Оба решили, что в конце отец должен впасть в безумие, а дочь – сжечь карту, но Коллинз хотел сделать из загадочной цыганки мошенницу, которая наварилась на горе отца, а Диккенс настаивал, что между цыганкой и семьей должна была быть некая связь – возможно, она была внебрачной дочерью или женой сына. После, как сказал Коллинз, приятных вечерних обсуждений о возможной развязке оба писателя решили отказаться от этого сюжета в пользу сюжета об арктической экспедиции.

Завершив байку, автор продолжил размышлять о значении духовной карты в позднем творчестве Диккенса. Но я не стала продолжать чтение. Меня интересовала достоверность рассказа Коллинза. Я встала со стула и подошла к книжным полкам. У Роджера было три или четыре экземпляра биографии Диккенса за авторством Питера Акройда: один в библиотеке, другой в кабинете, и еще один в университете; а потом я вспомнила, что покупала себе еще один, когда он начал вести у нас свой курс. В книге было много того, что Роджер описывал как «абсолютно неоправданное постмодернистское самолюбование», но признавал, что по объему собранной информации о жизни и творчестве Диккенса Акройду не было равных. Я достала с полки книгу и открыла указатель. Пять минут спустя история в целом подтвердилась. Несомненно, Роджер знал о ней. Рядом с абзацем стояла карандашная пометка, и я была уверена, что стоит мне открыть ту книгу, которая лежит у него в кабинете, и я увижу исписанные заметками страницы.

Интересно, сколько времени после известия о смерти Теда понадобилось Роджеру, чтобы вспомнить об идее Коллинза и Диккенса? Вспомнил ли Роджер сюжет об отце, у которого война отняла сына, сразу же, как стоило первому, невыносимому приливу горя схлынуть? Сходство сюжета с произошедшим поражало. Оно было совершенно невероятным, будто в дело вмешались силы и намерения высшего порядка. В этом случае жизнь не подражала искусству, а жизнь и искусство слились воедино в нечто третье – не знаю, как это назвать.