красной Пресне

последней песне

часам, усам, голосам

сухим губам

чистым четвергам

пустым небесам

устал, так устал, не могу больше… сам, всё сам

С

Есть в запахе собачьей крови сладкая тошнотворная нотка, скрытая под красно-солёным, под лохмато-звериным, под больно-разбитым. Пропитывает воздух, закручивает внутренности, пока не упадешь на колени на лёд, содрогаясь в болезненных спазмах, потому что в желудке пусто, нечем, никак.

Саня уткнулся лицом в снег посреди побоища, где кровь и мозги пятерых здоровенных дворняг плавили волжский лед, уже застывая на морозе, вмерзая в нечистые серо-бурые глыбы. Примерзала ко льду и стальная лопата дорожного знака (Осторожно! Дети!) — труба нагрелась в схватке с собаками, бегущие человечки на треугольнике перемазались кровью и шерстью (Осторожно! Йети!).

Знак он подобрал кварталом выше, прежде чем спуститься к реке. На развороченном перекрестке что-то очень большое вылезло из-под земли, взламывая асфальт, круша столбы, обрывая провода. Но это случилось давно, а теперь порванные провода лежали под снегом, как дохлые черные щупальца. Элекричества в городе почти не было, хотя трамвай как-то ходил, и иногда, в редких домах, горел свет в окнах верхних этажей.

Адреналин схлынул, Саня лежал, с места сдвинуться не мог, беззащитный, — набегайте и жрите, суки. Вспоминал, как папа ему в детстве купил Лопушка. Он его так назвал из-за ушей — висячих, смешных, шелковисто-черных.

— Уши надо купировать, — сказал отец. — Не спорь. Такой стандарт у породы. Я деньги платил, пусть видят, что породистый пес, а не чучело на поводке.

Лопушок был «выносливым, хорошо поддающимся дрессировке» ризеншнауцером — так говорилось в справочнике юного собаковода. Санька держал его за безвольную лапу, пока папин знакомый ветеринар на дому, «без наценки» обрезал щенку уши. От сладковатого запаха и тихого хруста ушей под скальпелем Саню тогда вывернуло прямо на цветастый ковер, как вывернуло бы сейчас на снег, если бы он не голодал два последних дня. А Лопушок ничего — пару дней скулил во сне, но быстро утешился, вернулся в незамутненное свое щенячье счастье, когда есть вкусная еда, хозяин и веселые игры. Так хорошо им было — мальчику и щенку — что даже сейчас измученный седеющий мужик, вспоминая, улыбался в снег растрескавшимися губами.

Потом встал, минута слабости прошла. Нечего было делать на реке — берег терялся в тумане, доносились оттуда неприятные звуки, посвист, от которого ломило зубы, и тяжелое рычание. Не стоило уходить от трамвайной линии. Саня подергал металлическую трубу своего импровизированного оружия, лед ее крепко держал, но вдруг разошелся трещиной, и тут же плеснула вверх пахнущая сырой нефтью вода. Саня побежал, а трещина змеилась за ним, догоняла, была у самых пяток. Но он успел, добежал до маленького причала, и с него уже смотрел, как весь лед на реке с тихим треском раскалывается на куски и глыбы, как начинает двигаться черная вода, унося белые формы в туман.