Саня сел у окна, посмотрел на свое отражение в темном стекле. Прямой нос, глаза чуть навыкате, скулы высокие, щетина трехдневная, волосы растрепанные, седины порядочно уже. «Папа» — она сказала, «вспомни» — она велела. Саня не помнил, что случилось с городом, не помнил толком, кто он такой и как здесь оказался. Контузия? Амнезия? Про щенка Лопушка помнил. А что был когда-либо папой — нет, не было в его памяти эха любви к ребенку.

Хотя было отражение другой любви — оно двоилось, расслаивалось, распадалось на буквы. «О» сияла золотым кружком, туго сжимала его кольцом горячей плоти, шелковым шепотом, острым счастьем. «М» поднималась горами, на которые ему мучительно хотелось взойти — дышать ее холодным душистым воздухом, спать в светлой траве ее волос, слышать голос в дрожи камня, нагревающегося от его тела… «О» и «М» — ом, ом — Санина вселенная вибрировала мантрой, вот-вот готова была перейти границу восприятия, но он не смог, не удержал, уснул.

Черный трамвай мерно катился по ледяному городу, чуть вздрагивая на сочленениях рельс, а в темноте вокруг двигались чудовища, скользили тени, мертвые люди брели между пустых многоэтажек, и только в очень редких окнах, кое-где, горел свет.

О

Прежде, чем войти в кафе, Олька долго смотрела сквозь стекло. Она вчера весь вечер упражнялась в ненависти, растила ее в себе сквозь зеленую тревогу и багровое горе. Подружки приехали помогать и поддерживать, Леночка аж с Тракторного, полчаса на такси.

— Корова моргучая, — говорила Тамара, щедро разливая водку в пепси и добавляя лед. Тот шипел и трескался. — Тварь пердучая, и…

Тамара рифмовала, Леночка кивала, не морщась от мата. Потом еще за одной сбегали. Пепси кончилось, открыли компот столетний из кладовки, еще мама на даче закрывала, до инсульта. Олька думала — вишня с яблоком, а оказалось — с грушей. От компота пахло, как от мамы летом — Олька несколько раз даже поворачивалась в коридор, так и казалось, что мама стоит и смотрит на них из темноты.

Потом они до полуночи писали опорный конспект для Олькиной встречи с мерзкой тварью. Олька утром просмотрела листки.

«Даже в фейсбуке у тебя друзей всего трое — кто с такой овцой общаться станет!»

«Потянуло на чужих мужей? Раз на саму никто за всю жизнь не польстился?»

«Совести можно не иметь, лишь бы тебя кто-то имел?!»

«Ты ж его жене в матери годишься (зачеркнуто) в подметки не годишься!»

Олька сжала виски, поставила чашку кофе на листок, где Леночкиным почерком было коряво, пьяно подписано «суч. не захоч — коб. не вскоч!!!!». Позвонила опять в полицию — капитан Федотов вроде обещал пробить пару зацепок. Поплакала, потому что ничего он не нашел, говорил отстраненно и сухо. На всякий случай еще раз позвонила в центральный морг — там Алевтина Ивановна трубку взяла, она Ольку уже по голосу выучила, сразу ей отбрила, что ночью никого подходящего не привозили.