Он почувствовал свое тело, будто кто-то закачал его сознание в прикрытую тканью форму с ногами, руками, поднимающейся-опускающейся грудью и головой, вжатой в низкую подушку. Гибкие трубки капельниц росли из рук, пробивали подключицу, грудь была облеплена проводами. Оборудование вокруг мигало, попискивало, светилось разными цветами. Боль казалась вполне терпимой — пока он не попытался сесть, тут-то она прыгнула из засады огненной лисой, принялась жевать живот, бить в грудь, размахивать перед глазами пышным своим душным хвостом. Саня скрежетал зубами, пытался снова и снова. Не смог бы подняться, если бы не стойки с мониторами — сверху на них висели капельницы, а оперевшись на обе, можно было катиться-продвигаться. Первый же шаг дернул другой болью, неожиданной, противной — от трубки катетера. Сел, отцепил, повесил мешок на стойку. Опять встал, повис между двумя аппаратными стойками совсем голый, весь в гусиной коже, распоротый от груди до пупка и вниз направо, заметанный грубо, через край, как фланелевый заяц, которого он рукодельничал во втором классе. В матовом стекле двери он видел свой силуэт, пульсирующий болью — белой, красной, черной — юла вертелась, цвета сливались.

Саня сжал зубы и начал проговаривать в голове таблицу умножения. Шнуры мониторов пришлось выдернуть из розетки, ухватив пальцами ног. Саня боялся, что хитрая аппаратура загудит или завоет, но они просто выключились, перестав попискивать и показывать участившийся Санин пульс.

Чтобы открыть дверь, надо было откатиться обратно, перенеся вес на стойки мониторов и повернув ручку. Боль-лиса отгрызла от Саниной решимости несколько больших кусков, а дважды семь получилось пятнадцать, но он тут же исправился. За дверью был коридор — светлый, хорошо отделанный, с красивыми постерами городов на стенах. Саня узнал Венецию — он когда-то там был, с кем-то любимым, кого сейчас не мог вспомнить.

Вода в каналах. Плеск. Плеск из-за двери, и голос бу-бу-бу.

— Донна белла маре, кредере кантаре, — пел актёр Фарада, а Абдулов переводил:

— Сбросила с себя последние одежды и тоже бросилась в бурное море…

Большая комната была пуста — диваны, кофеварка, телевизор с «Формулой любви» во всю стену, неухоженный угловой аквариум с зарослями водорослей и тенями рыб. За дверью кто-то принимал душ, пар убегал в щель, струился под потолком белой поземкой. На кресле лежала сброшенная одежда, сверху — футболка с надписью «супер-Мишаня» в желтом треугольнике, на кофейном столике — связка ключей, телефон, грязная пепельница.

Саня, сжимая зубы и не смея надеяться, двинулся вперед — по ковру катить стойки было тяжелее, но мягкий ворс ласкал босые ноги так ласково и приятно, что он почувствовал удовольствие даже сквозь боль. Та, впрочем, немного притупилась от его решимости. Саня всю свою мысленную энергию бросил на отчаянную надежду получить от мира одну маленькую уступку.