— Да я его, по ходу, в машине оставил, — ответил нервный молодой голос. — У меня там кармашек с зарядкой…

— Начинай, — прервал его Юрий Петрович. — Обезболивание — по минимуму, чтобы не скопытился, но прочувствовал.

— Прости, чувак, — сказал Мишаня, подходя к кровати, — не повезло тебе.

И потихоньку, склонившись к самому его уху: «Я нормально обезболю, не ссы. Хотя…» Он вздохнул и выпрямился, звякнули инструменты, зажужжал какой-то прибор, как электробритва — только не брить же его собирались? На Санино лицо натянули маску. Он попытался не дышать, продлить ясность мысли хоть на несколько секунд, отсрочить пытку… Вдохнул — и тут же реальность проросла черными пятнами, они лопались, как нефтяные пузыри. Его повернули на бок — безвольного, опять не властного над собственным телом. Что-то холодное коснулось кожи на спине, потянуло, взрезало, ушло под поверхность. Стало горячо, и холодно, и тошнотворно — тело всегда знает, когда его разрушают. Жужжание усилилось, холод двинулся вниз по спине. Больше всего на свете Сане захотелось оказаться сейчас в черном трамвае, но как он ни пытался расслабить сознание и скользнуть туда, в теплое неведение под ровный стук колес — не получалось, он был здесь, полностью здесь, с каждым сантиметром срезаемой лезвием дерматома кожи.

О

— Сказал — нет! — Олька с оттяжкой пинала колесо Марусиного лендровера. — Телефон пробил по номеру — какой-то Михаил Дронов, числится в медакадемии. Дом принадлежит Каренину, тому самому, кто его не знает. Вот и Федотов знает прекрасно, и вся полиция, и никто туда не сунется без фотки отрезанной Саниной головы у этого Каренина в руках. Да и то скажут — фотошоп!

Олька чувствовала, как глаза горят слезами ярости — едкие, они жгли невыносимо.

— Он сказал — может, этот Дронов — мой поклонник с сайта знакомств какого-нибудь, прислал мне, куда ехать на свидание… Он сказал — с Саниной любовной нечистоплотностью… так и сказал: нечистоплотностью! — он вполне мог куда-нибудь в Крым свалить с очередной любовницей. Он сказал…

Олька разрыдалась, Маруся обняла ее, погладила по голове, как маленькую.

— Садись в машину, — сказала. — Можно было на фамилии «Каренин» сразу разворачиваться и оттуда уходить, и так все ясно.

Двери захлопнулись, но Маруся не заводила мотор, сидела с ключами в занесенной руке, думала.

— Его сын сильно пострадал в пожаре, помнишь, восьмого марта клуб горел в Советском? Когда они все свечками оформили, кретины. Пятнадцать погибших, самого Каренина сын единственный обгорел сильно. У него еще и с сердцем что-то неладно было с самого детства…