Я положил шиллинг на стол.
– Хорошо, а это вам.
– Что-то не хочется брать, – сказала она. – Вы не очень-то уважаете чувства девушки, а? – Ее темно-синие глаза наполнились злыми слезами.
Пораженный, я выскочил из-за стола. Оплатив счет, прошел мимо нее и сказал: «До свидания», – но она как будто меня не заметила.
– Я понял, что ты имел в виду, – повторил я Томасу Генри не меньше трех раз. (Рассказывая об этой истории, я опустил последний эпизод.) – Сходство невероятное. Но она ему совсем не пара. Совершенно не подходит. – Это я тоже повторил трижды.
– Все равно я думаю, надо ему сказать.
– Но зачем? Из этого ничего не выйдет. Уж точно ничего хорошего.
– Я думаю, надо сказать.
– Чтобы добавить ему жизненного опыта? Ну уж нет, Томас Генри. И потом, как мы это преподнесем? Я ни разу не слышал, чтобы он говорил о Мэри с тех пор, как она умерла, и сам никогда не смел ему о ней напоминать. Его рана слишком глубока. Никогда не знаешь, что творится на уме у другого человека. Если он узнает, что есть женщина с точно такой же внешностью, это может стать для него ударом и нарушить то шаткое равновесие, которого ему удалось достичь в отношениях с миром, где ее больше нет. Мы знаем, он это сумел, научился жить дальше. Но если равновесие пошатнется, одному Богу известно, что может случиться.
– Он по-прежнему рисует это Лицо.
– Да, но мы не знаем почему. Вероятно, он просто пытается удержать в памяти образ Мэри. Это было бы пошло и крайне бестактно – намекать ему, что он мог бы увлечься другой женщиной, тем более такой.
– Сам ты, похоже, отнюдь не проникся к ней такой уж неприязнью.
– Я? Знаешь, дружище, меня позабавила эта история в целом, но только благодаря ее краткости. Если бы мне пришлось провести еще пять минут в ее обществе, я бы, наверное, умер.
– Ты никогда особенно не любил женское общество.
– Во всяком случае, не таких женщин.
– Это ему решать. Суть в том, что мы должны дать ему шанс. С Мэри он был безгранично счастлив. Он отдавал ей всего себя. Он живет ради единственного человека, а мы, все остальные, для него просто тени. Сейчас он эмоционально изувечен, парализован. Если бы ты знал, как пуста его жизнь…
– Я этого не знаю, и ты не знаешь.
– …Ты бы понял: все что угодно лучше этой бездны, этой вселенской пустоты,