— Как вы сказали? — не расслышала Ану Гаур.

— Река Тавда, озеро Индра, — продиктовал Евгений, чтобы Ану Гаур смогла записать название.

— Вы не представляете, как этому обрадуется профессор, — произнесла Ану. — Если бы он был моложе, то, наверное, отправился бы в экспедицию. Но он у нас очень старенький, на факультете мы его ласково зовем «Наш-Индра-Шанти», и знаете что, он на это ни капельки не обижается…

Они вышли из музея на освещенную жарким солнцем аллею с высокими пальмами, каменными изваяниями и деревянной колесницей-радхой, стоявшей в отдельном стеклянном павильоне. Между ними пролегала пропасть культур, языков и обычаев, и все же у них оказалось так много общего. Они знали нечто такое, чего другие знать не хотели, да и, наверное, не должны были знать. Для своих сверстников Ану Гаур была, пожалуй, такой же странной и непонятной, каким всегда себя ощущал Евгений.

— Очень приятно было с вами познакомиться, Евгений. Вечером я вылетаю домой, — вздохнула Ану, приближаясь к машине с ожидавшим ее водителем. — А вы уже бывали в садах Лоди? В детстве, когда мы с отцом приезжали в Дели, он почему-то обязательно приводил меня в эти сады.

— Там очень красиво, хотя на осмотр у меня не было времени, — признался Евгений.

— В таком случае садитесь в машину, — бойко распорядилась Ану Гаур, — потому что я не намерена отступать от этой традиции.

В садах Лоди они прогуливались по дорожкам и тропам среди малиновых и карминово-красных кустарников, среди тропических деревьев и живописных руин. Ану Гаур рассказывала об исследованиях индийского ученого Локаманьи Тилака, о древности Вед и созвездии Мрига. Они забрели в безлюдный уголок, где под густыми кронами свисали длинные плети, напоминавшие скрученные космы йогинов или, быть может, распущенные волосы русалок. Над ивами порхали зеленые попугайчики, на соседних деревьях только-только набирали цвет нежные кисточки, а другие стояли с обнаженными ветвями, сбросив пожухлую листву, которая так приятно шебуршала под ногами.

Поднимаясь по ступенькам к полуразрушенной беседке на четырех гранитных колонах, они вспоминали строчки из сказок Пушкина, тех самых, где царевна Лебедь и тридцать три богатыря «в чешуе как жар горя». Ану Гаур видела в них отголоски преданий, восходивших к общим евразийским истокам, к ведическим богам, олицетворявшим тридцать три силы живой природы. Евгений вслушивался в ее речь, и к нему мало-помалу начинал возвращаться тот далекий забытый мир, где пахло Русью, а не чисбургерами с кока-колой, к нему возвращался мир, который у русского человека отняли и ни за что не хотели возвращать.