— Наверное поэтому я никогда не пойму живопись Пикассо, — меланхолично пробормотала Окси. — Эти его полигональные персонажи, нарезанные неровными ломтями на скорую руку. Знаешь, по-моему, это какой-то эффект плацебо. Нам доказывают, что существует современное искусство из расчета, что кто-то увидит в нем красоту и глубокий смысл, которых на самом деле нету. Когда доктор не знает, чем лечить, он делает точно так же — дает пациенту пустышку и внушает, что это лекарство.

— Забавно, но именно так ты лечишь свою весеннюю депрессию с помощью шоколада.

— Нет, это другое, ты не понимаешь, — обиделась она, разбирая золотистую пирамидку из трюфелей и отправляя в приоткрытый ротик еще одну конфету.

— А потом начинаешь жаловаться, что набрала вес, и садишься на диету, — добавил Вячеслав.

— Вот видишь! Обрати внимание, я сажусь на диету, — указала на себя Окси миниатюрным пальчиком. — А если художник успевает написать десятки тысяч картин, то это уже творческое чревоугодие, и большая часть всего этого добра — нездоровый лишний вес, только и всего.

— Окси, Окси… — снисходительно улыбнулся Вячеслав. — Пикассо останется столпом искусства, как бы ты к нему не относилась. В его творчестве отразился излом всего прежнего культурного строя человека, поэтому Пикассо знают даже те, кто о нем ничего не знает. А кто теперь помнит изысканное ар ново Мухи, верившего в силу красоты? Ведь на его работах выросло целое поколение экзальтированных мальчиков, которые первыми бежали записываться добровольцами, чтобы заживо сгнить в окопах мировых войн. История показала, что выжили не благородные Ланселоты, а грязноватые минотавры и полигональные персонажи Пикассо.

— Об этом я тебе и пытаюсь сказать, — капризно фыркнула Окси. — Победила бессмыслица, нет смысла искать смысл в таком искусстве… я тут недавно взяла почитать Борхеса.

— Ты взяла что-то почитать? Ну, и как тебе Борхес?

— Не знаю, может быть, имитация смысла имела когда-то ошеломляющий успех, только меня почему-то совсем не тянет разбираться во всех этих именах, умопомрачительных ассоциациях, перекрестных ссылках на книги, которых, может, и не было. Неужели такое кружево мыслей придумывалось лишь для того, чтобы убить время? Как будто людям больше заняться нечем.

— Для большинства чтение всегда было способом убить время… просто способов убийства в наши дни стало больше. А чем плохи книги, которых не было? Тот же «Хазарский словарь» Милорада Павича, — вспомнил Вячеслав, откидываясь на спинку ротангового кресла. — Впрочем, ты права, нас завалили дешевым фастфудом, а хорошие книги и полотна — они, как хорошая кухня, требуют особого приготовления. Не каждый сможет их приготовить, даже если рецепт всем известен. Вселенная Борхеса выглядит для нас интеллектуально избыточной, потому что он во что-то верил. Он верил, что литература — своего рода магический сосуд, куда можно собрать память всего человечества. Кстати, представляешь, недавно я видел его во сне!